Я еще раз пробегаю взглядом по тексту. Ну все. Можно отправлять на согласование. Надеюсь, Швитке не прочтет мою статью.

Смотрю на время. Уже около трех. Можно звонить. Самый подходящий момент. Позвони чуть раньше, девушка подумает, что она для тебя последний шанс. Позвони чуть позже – решит, что для тебя она ничего не значит.

Нахожу в телефоне номер и жму на него. Откинувшись на спинку кресла, слушаю гудки.

– Алло, – из трубки доносится девичий голос.

– Привет. Это Женя. Вчера твоя проекция из параллельного мира дала моей проекции этот номер.

Льется хихиканье.

– Поверь, она это сделала только лишь потому, что торопилась передать важные новости горожанам. И еще потому, что хотела спать, – голос на том конце задорно звенит.

– Только поэтому?

– Нет. Еще потому, что мне хотелось встретиться с тобой.

Отлично. Значит, странствия по туманному городу были не напрасны.

– Тогда, может быть, сегодня встретимся? Если у тебя вечер свободен.

– Я бы с радостью, но я болею. Вот сейчас, подожди… – из телефонной трубки доносится хриплый кашель. – Ну, как тебе?

– Отвратительно, – признаюсь я.

– Сижу неделю дома. Уже на стену лезу. Хочется куда-то вырваться.

– А что если я тебя навещу? Привезу тебе лекарство.

– Какое лекарство?

– Я его готовлю по собственному рецепту. Иду в магазин, покупаю пиво «Бад», а затем грею его в микроволновке.

– Что?! – звонкий возглас сменяется громким смехом, а затем ломким кашлем.

– Лучше всяких антибиотиков. Проверено на себе.

– Уговорил, будешь моим знахарем по вызову.

– Даже не знаю, гордиться ли этим.

– Нет, конечно. Но уже поздно что-то менять. Ты когда сможешь приехать?

– Вечером после работы.

– Вечером у меня уже родители будут дома. Пойдем пить в подъезд.

– Подъездная романтика? Это меня устраивает.

– Тогда до вечера. Буду с нетерпением ждать. Адрес я тебе сейчас эсэмэской скину.

– А как мне тебя называть в реальном мире?

– Называй меня так же, Айлин. Пока.

Короткие гудки обрывают голос в трубке.

Значит, Айлин… Хорошо. Я даже привык к этому имени. Но, надеюсь, сегодняшняя встреча обойдется без сумасшедших в масках и монстров в канализации.

Я еще не успел отложить телефон, как он снова звонит. Это Данил. Вызывает к себе.

Главред все так же пышнобород и пышноречив. Он благодарит меня за достойное интервью, а также за решение взяться за проведение выставки. Я пытаюсь ему объяснить, что меня не так поняли, но Данил и слова не дает вставить. Он продолжает вещать о том, как важно поддерживать инициативы сотрудников, ведь любая корпорация живет лишь до тех пор, пока она способна прислушиваться к предложениям своих работников. Затем главред хвалит мою дерзость, а также находчивость. Говорит, что именно эти качества позволили ему пробиться наверх. Все это время он расхаживает по кабинету и размахивает руками. На меня не смотрит. Наконец он замолкает и усаживается за стол.

– Женя, Акуленко возлагает на тебя большие надежды. Ему тоже понравился твой напор. Теперь ты работаешь только над выставкой. Я освобождаю тебя от других обязанностей.

Ну, хотя бы мне не придется выслушивать суицидальные мысли стариков.

– В ближайшее время ты должен презентовать Акуленко концепцию своей выставки. Не подведи.

Чувствую, как поток сводящих с ума событий несет меня прямиком в неизвестность. Я пробую ухватиться и удержаться.

– Данил, я признателен вам за то, что вы поверили в меня… Но я ведь не справлюсь с такой задачей. Ты пойми, я никогда не занимался подобной работой. Это будет полный провал…

Данил наклоняется ближе ко мне и заглядывает прямо в глаза.

– Стать собой всегда тяжело.

Его слова странным образом околдовывают меня. Я цепенею, а по телу пробегают мурашки.

Прежний главред не знал, какой я человек. Может, этот знает.

– Что ты сказал? – выдыхаю я.

Данил встает, подходит ко мне и кладет ладонь мне на плечо. Его борода щекочет мой нос. Наши взгляды встречаются.

– Женя, возможно, это твой единственный шанс стать тем, кем ты всегда хотел быть. Ты ведь пошел учиться на искусствоведа не для того, чтобы целыми днями просиживать с теми, кто хотел ставить театральные постановки, но теперь лишь обозревает их. Не для того, чтобы толкаться на скучных мероприятиях ради пары вопросов о скучных людях. Не для того, чтобы впопыхах успевать закончить текст к дедлайну – и в то же время понимать, что он никому не интересен. Точно не для всего этого. Всю жизнь ты сам хотел творить, но боялся признаться себе в этом. Ты всегда хотел быть ближе к искусству. Именно поэтому ты и стал искусствоведом.

Ладонь Данила касается моей щеки.

Я, не отрывая взгляд, признаюсь:

– Я пошел на искусствоведа из-за бюджетного места.

Данил отстраняется.

– Что, правда? – он озадаченно смотрит на меня.

Я киваю.

– Но ты все равно подумай над тем, что я сказал, – главред поправляет бороду, потупив взгляд. Затем возвращается за рабочее место.

Данил вновь смотрит на меня и говорит своим обычным деловым тоном:

– Тебе нужно будет сегодня взять интервью у депутата, который вовлечен в культурную жизнь области.

Я не ответил главреду взаимностью, и он решил вновь загрузить меня рутинной работой? Вот педик!

– Я думал, что с интервью покончено.

– Интервью – это лишь предлог. Твоя главная задача – втереться к нему в доверие и заручиться его поддержкой.

Вот черт. Еще хуже. Остается надеяться, что депутат – натурал.

– А зачем он нам нужен? Мне что, клянчить денег у него придется? – озадаченно спрашиваю я.

– Бабки у нас и самих есть. Тут дело в том, что ни один крупный финансовый проект не может проходить без благословения сверху. А то наши друзья решат, что мы хотели все втихаря провернуть. Подумают, что не хотели с ними делиться. Обидятся еще. Неудобно будет.

– А моя выставка – это как раз тот самый крупный финансовый проект?

– Именно, – Данил улыбается и продолжает: – О встрече уже договорились. Она состоится в одном из ресторанов в шесть вечера. С деталями ознакомишься в мессенджере.

Главред ободряюще кивает:

– Пока все. Можешь идти. Тебе скоро уже выходить.

Я возвращаюсь к своему фикусу. До сих пор ощущаю прикосновение теплой, мягкой ладони главреда на своей щеке.

– Эй, – ко мне обращается пухлощекая девушка с тонкими прямыми волосами. Мы сидим рядом, и я постоянно ловлю на себе ее взгляды.

– Что?

– Тебя словно контузило. Данил работой загрузил?

– Да… – я понимаю, что это подходящий момент узнать про ориентацию главреда. – Завидую его выдержке. Он ведь постоянно здесь. У него хоть девушка есть?

– Да. Она часто сюда забегает.

Вот даже как. Выходит, главред – человек широких взглядов.

Я открываю мессенджер и читаю про депутата. Зовут его Алексей Алексеевич Гаврилов. Избрался в областной парламент уже второй раз. До этого преподавал историю, а затем работал в департаменте образования. Там он, по всей видимости, сблизился с мэром, который и пропихнул его в областной парламент. Сейчас известен тем, что курирует несколько культурных проектов.

Как же не вовремя Данил спихнул его на меня! Я ведь еще обещал навестить Айлин. Ну ничего. Задам ему пару вопросов. Пошучу разок. Затем прыгну в такси. Зато не покажусь навязчивым.

Накидываю пальто и покидаю офис.

Прихожу в ресторан около шести. Депутата пока нет. Сажусь за столик, и надо мною склоняется официант. Я прошу подойти позже – не хочу начинать без Гаврилова. Обидится еще. Но вот в ожидании проходит четверть часа, а депутата все нет.

Я подзываю официанта и заказываю бокал вина.

Пишу Айлин, что ненадолго задержусь. Отпиваю из бокала. В очередной раз смотрю на время. Вновь отпиваю. Пытаюсь проглотить негодование, которое вот-вот расплещется бранью. Заказываю еще один бокал. Ловлю на себе ехидный взгляд официанта – он явно думает, что я тут торчу из-за девки. Надеется, наверное, чтобы меня бросят, оставят сидеть в одиночестве. Тогда и ему будет не так обидно за свой потерянный вечер.

Наконец в зал входит депутат. Как и полагается, на нем костюм. Из пиджака торчит кучерявая аккуратная башка. На широком носу уселись очки, а на широких губах – улыбка.

Гаврилов подходит ко мне. Я встаю, и мы жмем друг другу руки. Я пытаюсь улыбнуться в ответ.

– Прошу прощения, – зычно тарабанит депутат. – Задержался на открытии выставки Петра Воронцова. Вы, наверное, знаете его.

Решаю не рассказывать, как мы пили с ним на днях, и просто киваю.

– Представьте, он нацепил на себя бейджик с надписью «дрянь». Никогда не видел человека, который бы с такой гордостью выпячивал грудь вперед.

Я смеюсь. Бродившее во мне негодование выплескивается вместе с хохотом.

Депутат смотрит на меня. Удивленно, а может, даже слегка напуганно. Но затем начинает хохотать и сам. Сняв очки, он утирает слезы салфеткой.

Отсмеявшись, он признается:

– Никогда не понимал художников.

– Это потому, что вы с ними не выпивали.

Наконец можно заказать поесть. Пока ждем наш ужин, я, не теряя времени, начинаю опрашивать депутата. Тот размашисто сравнивает себя с Гаем Меценатом. Делает это так уверенно, что мне даже не хочется смеяться. А после он признается, что обрадовался, когда узнал, кто будет брать у него интервью. Я удивляюсь. Это непривычно, когда люди так много знают обо мне. Гаврилов спрашивает о моей грядущей выставке, а я ему туманно отвечаю. К счастью, приносят наши блюда, и депутат на время забывает обо мне. Я ловлю момент и прячусь в туалете. Проверяю телефон. Айлин уже успела прислать пару гневных сообщений.

Возвращаюсь к столу. Усаживаюсь и спрашиваю:

– Алексей Алексеевич, а поехали пить пиво в подъезде?

Глаза депутата выпячиваются так, что чуть не сбивают очки с носа.

– В смысле? – спрашивает он.

– Ну вам не надоели разве эти рестораны?

Гаврилов оглядывается.

– Пожалуй, надоели, – севшим голосом признается он.

– Понимаете, – объясняю я. – Я обещал навестить девушку, которая болеет…

– Твою девушку? Твоя девушка болеет?

Да, пускай думает, что это моя девушка. Так мое предложение покажется ему намного серьезней.

– Да, моя девушка сильно болеет. Не хотелось бы огорчать ее…

Надо напомнить, что это он опоздал.

– Я просто рассчитывал, что мы встретимся с вами раньше…

– Не вопрос! – грохочет депутат. – Поехали!

– Я тогда сейчас вызову такси, – копошусь в телефоне.

– Не говори ерунды. На моей поедем.

Депутат звонит личному водителю и просит, чтобы тот подъехал ко входу.

Мы расплачиваемся и встаем из-за стола. У гардероба я отстаю от Гаврилова и набираю Айлин.

– Ты приехал? – тут же спрашивает она.

– Нет. Я сейчас выезжаю. Буду с одним человеком. Подыграй мне, будто ты моя девушка.

– Что? Подожди! У меня не было возможности сказать тебе…

Вижу, как ко мне идет депутат.

– Потом, – я обрываю Айлин. – Пока не могу говорить.

Сбрасываю звонок.

По опустевшим вечерним дорогам мы едем быстро и вскоре оказываемся на окраине города.

Спальный район оцепенел от усталости, накопившейся за день. Панельки в полудреме кутаются в куцый свет от фонарей.

Прошу остановиться у алкомаркета. Возле него толпятся люди. Пробираюсь сквозь их цепляющиеся взгляды и захожу внутрь. Быстро забиваю корзинку бутылками и встаю в очередь. Передо мной топчется старик с седой бородой. На его плече свернулся котенок. Старик предлагает погладить животину. Я осторожно провожу пальцами по теплому меху. Маленькие глазки оценивающе смотрят на меня. Котенок не дергается и дает себя гладить.

Звеня бутылками в пакете, я прыгаю обратно в машину. Вновь выезжаем на дорогу, но вскоре сворачиваем в один из дворов. Водитель говорит, что приехали.

Звоню Айлин. Она говорит, что сейчас спустится и встретит.

Мы выходим из машины. Вокруг никого. Только ветер носится по детской площадке.

Слышно, как тараторит диктор новостей. Видимо, у кого-то форточка открыта.

Рядом открывается дверь подъезда. Из нее выходит девушка. Ветер подхватывает ее синие волосы. Айлин.

– Эй, сюда! – Айлин машет рукой.

Мы спешим к ней, укрыв лица от кусачего снега. Залетев в подъезд, я тут же попадаю в объятья девушки. Она на мгновение прижимается ко мне и тут же отступает. На ее лице улыбка, а в глазах искры хитрости и озорства. Именно такой я ее и представлял.

– Я себе парня заводила не для того, чтобы ждать его несколько часов, – Айлин дует губки и хмурится.

Я едва сдерживаю себя, чтобы не расхохотаться.

Значит, она все же подыграет мне!

– Работа, ты же знаешь… – я устало выдыхаю.

Давно же мне не приходилось объяснять свое долгое отсутствие. Тане безразлично, где и с кем я пропадаю вечерами.

– Вот, мне даже пришлось привезти с собой человека, – продолжаю я, указывая на депутата. – Знакомься, это Алексей Алексеевич, депутат Законодательного собрания.

– Ну чего же ты так официально, Евгений? Ты пока меня представлял, у меня успела прорезаться еще одна морщина, – ухмыляется депутат. – Мы же все-таки приехали пиво пить в подъезде.

Он пожимает руку Айлин.

– Можно просто Лёша.

– А я А… Айлин, – поправляется девушка.

– Твои родители большие фантазеры, раз дали тебе такое имя, – удивляется депутат.

– Я сама придумала это имя.

– И почему же я не додумался до этого?

Девушка рассматривает его с интересом. Чтобы отвлечь ее внимание, я бренчу бутылками.

Айлин кивает на пакет.

– Дай мне пару бутылочек. Я сбегаю разогрею.

Пока ждем Айлин, отмокаем. Мимо проходит старушка. У самой двери она останавливается и оборачивается. Грозится вызвать участкового, если мы нассым в подъезде. Обещаем этого не делать.

Айлин возвращается с термосом. Засовывает его под куртку и собирается выходить.

– А мы разве не здесь будем пить? – спрашиваю я.

– Нет, конечно. Меня тут весь подъезд знает. Пойдемте.

На улице все так же беснуется холодный ветер.

Депутат предлагает поехать на машине, но Айлин обещает довести нас за пару минут. Однако проходит уже больше десяти, а мы все идем.

– Ты почему без шапки? – возмущаюсь я. – Мы же приехали лечить тебя.

– Я не чувствую холода, – заявляет девушка.

– Это как? – стучит зубами депутат.

– Прошлой зимой я застряла на вершине горы посреди снежной бури и провела там ночь. После этого я больше не мерзну.

– Это как же ты оказалась на вершине горы? – интересуюсь я.

– Я же тебе эту историю уже несколько раз рассказывала, – Айлин ехидно улыбается. – Но для Леши повторюсь.

У ветра мы вырываем слова девушки. Она рассказывает, как с туристической группой взбиралась на гору где-то на Кавказе. Во время подъема неожиданно налетела буря. Ко всему прочему впереди колонны началась драка, из-за чего все покатились вниз. В начавшемся переполохе Айлин потерялась. Нашли ее только под утро.

– Как же тебе удалось выжить? – спрашивает депутат.

– Переждала бурю в ущелье, не давала себе уснуть… – Айлин замолкает, а затем вдруг заявляет: – Ну вот мы и пришли.

Мы стоим напротив подъездной двери. Она одна на весь дом. Ключа у нас нет. Приходится ждать. Я мерзну и топчусь на месте. Депутат съежился и молчит. Айлин заверяет нас, что вскоре кто-то будет проходить и тогда мы сможем прошмыгнуть. Действительно, дверь вскоре открывается, вывалив на свет мужика в ушанке. Мы тут же врываемся в подъезд.

Айлин заводит нас в потасканный лифт. В нем мы трясемся, пока поднимаемся до десятого, последнего этажа. Когда выходим, наша провожатая выводит нас на балкон, а с него мы проникаем на лестничную площадку.

Теперь я понимаю, зачем Айлин тащила нас именно сюда – в этом доме лестница отделена от квартир переходом через балкон, а значит, никто не будет трясти кулаком, угрожая выкинуть на улицу. Заметно, что место это популярное. Намоленное. На полу валяются бычки. В углах блестят осколки бутылок. Стены исписаны и покрыты угловатыми рисунками. С надписью «Я люблю тебя Лена» соседствует другая, менее возвышенная: «Лена – шлюха». Свет от ламп стекает по ступеням желтой тусклой жижей.

Достаем из пакета пиво. Сам пакет оказывается под задницей депутата. Под нашими с Айлин задницами оказывается голый бетонный пол.

Чокаемся и пьем. Мы с депутатом из бутылок, а Айлин из термоса.

– Подъездная романтика… – произношу я, слизывая с губ пиво.

– Я словно в детство вернулся! – восклицает депутат.

– Ваше детство прошло в подъездах? – недоверчиво спрашиваю я.

– Да. Именно в таких, – улыбается депутат.

Снова пьем.

Айлин удивляется, что теплое пиво не такая уж и гадость. Говорит, похоже на колдрекс.

Еще несколько глотков.

В пустом подъезде звучат стихи. Читает их Айлин. Здесь словам просторно. Они ширятся и парят под потолком.

Депутат с воодушевлением спрашивает, чьи это стихи. Конечно, их сочинила Айлин. Гаврилов признается, что, будучи студентом, тоже баловался поэзией. Рифмами он прославлял Юлия Цезаря. А еще написал целую оду про падение Рима. Эти признания столь откровенны, что даже потешаться над ними не хочется.

Открываю еще одну бутылку и подношу ее к губам.

Депутат спрашивает, на кого Айлин учится.

– Я еще в школе учусь, – с невинной улыбкой произносит она.

Кислое пиво ударяет в нос. Кашель рвется наружу.

Я утираю глаза и смотрю на Айлин. Она хлопает ресницами. Чертенок со взглядом святого.

Кошусь на депутата. Он с восторгом взирает на меня. Словно я оправдал его надежды. Ну или подтвердил опасения.

Айлин включает музыку на телефоне. Играет какой-то фолк.

Депутат сравнивает себя с избалованным сенатором из Древнего Рима, который ищет новых впечатлений в злачных местах. Я боюсь, что Гаврилов утащит нас в по-настоящему злачные места – ночные клубы.

Сенатор отходит отлить на балкон. Айлин тут же подсаживается ко мне.

– Извини, что не сказала до этого, – мурлычет она. – Просто возможности не было.

– Ладно, ты хоть парнем не оказалась.

Айлин заходится смехом. Я присоединяюсь к ней.

– А у тебя отлично получается писать, – говорю я, когда смех отпускает меня. – Ты не думала стать писательницей?

– Я не люблю писать истории – я люблю ими жить, – отвечает мне Айлин.

Затем двигается ближе и добавляет:

– И мне нравится делиться этой жизнью с тобой.

Хочу съязвить, но не могу. Чувствую себя корсаром, чью шпагу отобрали. А еще выбросили за борт прямиком в голубые глаза напротив.

Так и сижу с приоткрытым ртом.

Айлин усмехается и опускает взгляд.

– Просто давно я с таким интересом не переписывалась.

А я давно не испытывал такой радости от нескольких слов.

– Мне действительно порой кажется, что в этих историях живу я настоящая, – продолжает Айлин. – И то, что происходит со мной там, влияет на меня здесь. Если там обрету счастье, то и здесь оно меня не минует. Ну а если там погибну, то и здесь не проснусь.

В задумчивости я откидываю голову.

– Наша переписка… Она позволяет нам заглянуть глубже текста на экране. В ней мы видим друг друга… Не знаю, как это объяснить.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, – Айлин кивает с улыбкой. – Каждый раз чувствую то же самое.

Депутат возвращается и признается, что выкурил бы сейчас косяк. Айлин набрасывается на него и отчитывает за мысли, недостойные представителя власти. А затем признается, что будет за него голосовать. Я же выдвигаю условия – за свой голос прошу поддержать выставку. Гаврилов протягивает мне руку, и я жму ее.

Я выхожу на балкон. В углу вижу скромную депутатскую лужу. Иду в другой угол. Начинаю расстегивать ремень и бросаю взгляд на город подо мною. Замираю.

Огни фонарей повисли над пустыми дорогами. Вереницей они тянутся к сияющему центру, откуда возносятся прямиком на ночное небо и сияют уже там. Звезды. В центре города они теряются за неоновыми вывесками баров и аптек, а здесь горят так близко, словно фары машин на соседней улице Млечного Пути.

В груди я чувствую тепло.

Эй, ведь у меня внутри тлеет тот же огонек, что и там, на высоте!

Мне становится так хорошо, что я возношусь над собой и над миром. Теперь я вижу, как чудесны эти стройные панельки вместе с невесомыми росчерками улиц и как прекрасны мы – я и лужа депутата.

Я достаю телефон и звоню маме. Когда она с беспокойством спрашивает, где я, отвечаю:

– Я сейчас на окраине города в засранном подъезде пью пиво со школьницей и депутатом…

И наперебой рассказываю про все то, что успело случиться со мною после нашего последнего разговора.

На следующий день Данил вновь просит меня зайти к нему.

– Гаврилов готов лично принять участие в открытии нашей выставки, – с порога заявляет главред.

Он подходит и пожимает руку.

– Не знаю, как тебе это удалось, но свою задачу ты выполнил превосходно.

Данил смотрит на меня сияющим взглядом. Я начинаю бояться, что он вновь ухватится за мою щеку, но вместо этого главред возвращается за свой стол.

– Теперь, когда мы получили благословение верхов, можно заняться и самой выставкой, – Данил задумчиво поглаживает бороду. – У тебя уже есть идеи?

– Нет, – честно признаюсь я.

– Ну ничего. Время еще есть, – бормочет главред. – Давай через пару дней встретимся и обсудим твои наработки.

– Хорошо, – киваю я, пытаясь сообразить, хватит ли мне этого времени.

– Ты не переживай, с организацией мы тебе поможем. От тебя мы хотим получить общую концепцию.

– Я постараюсь что-то придумать.

– В офисе торчать не обязательно. Ты лучше погуляй. Так мысли быстрей в голову приходят.

– Понял.

– И еще. На выставке должны быть представлены работы современных художников. Я знаю, как ты к ним относишься, но нельзя допустить, чтобы компанию Акуленко заподозрили в консерватизме. Кроме того, выставляться должны только отечественные авторы – мы должны продемонстрировать зарубежным партнерам, что товар на экспорт и у нас имеется.

Я загоняю совесть в стойло, скармливая ей обещание главреда о солидном бонусе.

Выхожу под серый небосвод. Кажется, что город накрыли коробкой. Солнца не видно. Вокруг какое-то безвременье.

Иду к набережной. Швыряю глыбы снега через ограждение. Река еще скована льдом. Он не трескается.

Выставка современного искусства, значит… И чему же ее посвятить? Нужна единая концепция. Откуда ее взять-то? И как ее реализовать? Помещение мне выделят. Хорошо. Уже меньше мороки. Но чем наполнять это помещение? Где искать всех этих модных современных художников? Данил, наверное, думает, раз я культурный обозреватель, значит, дружу с кучей гениев… А, кстати, насчет знакомств… Тот улыбчивый парень в кепке! Он же как раз занимается организацией выставок! Вот кто может дать мне дельные советы.

Хватаюсь за телефон и начинаю листать контакты.

А как его зовут? Не помню… Я точно записал его номер, но вот имя забыл. Может, я оставил какую-то пометку…

Взгляд спотыкается. Написано: «Все забуду». Имени нет. Вот оно!

Звоню. В трубке гудки следуют один за другим.

А вдруг он сменил номер?

– Алло, – доносится из трубки.

– Привет. Возможно, ты меня не помнишь. Мы выпивали в баре не так давно. Я тот самый парень, который не любит поэзию.

– А, да, помню.

Уже хорошо.

– Слушай, мне нужно… по работе узнать детали организации выставок. Если у тебя есть сегодня свободное время, я был бы рад, если бы ты…

Начинаю запинаться.

– Да, конечно, можем встретиться.

– Отлично, – выдыхаю я. – В какое время освободишься?

– Если ты свободен, можно сейчас встретиться. Я как раз работаю над очередной выставкой.

Соглашаюсь. Идти недалеко.

Вход в галерею затерялся во дворах. Стена у двери усыпана множеством табличек: ломбард, центр парапсихологии, антиквариат и прочее. Захожу. Встречает меня усатый мужик за стеклянной перегородкой. Он не знает ни о какой выставке. Я стою в проходе, думая, что ошибся.

Вновь звоню парню в кепке. Он уверяет, что я пришел по адресу. Подсказывает, как дойти до мастерской. Я озадачен. Какая мастерская? С вопросами решаю подождать. Просто иду по указанному пути.

Спускаюсь в подвал. По тусклому коридору дохожу до двери с табличкой «Как новое». Открываю и прохожу внутрь.

Большой зал. Вдоль кирпичных стен тянутся полки с барахлом. Успеваю заметить синий бюст Ленина, а также пластиковый анатомический разрез свиньи. Много старой, потертой мебели.

Ко мне подходит парень. Я не сразу узнаю в нем собутыльника из бара. Может быть, из-за того, что тогда я был слишком пьян, а может, из-за того, что на нем нет кепки.

Жмем друг другу руки.

– Извини, в прошлый раз не запомнил твое имя… – признаюсь я.

– Илья, – улыбается парень.

Напоминаю свое имя.

– Выставка будет здесь? – спрашиваю я, оглядываясь.

Явно не самое подходящее место.

Илья кивает. Оказывается, владелец этой мастерской хочет таким образом привлечь клиентов. Он предложил Илье деньжат, а Илья обещал интересный проект и кучу гостей на открытии.

– А чему будет посвящена выставка? – интересуюсь я.

– Случайности.

Илья подводит меня к уже развешанным большим рамам. В них черно-белые снимки. На одном из них я вижу девушку в берете. Фотограф поймал ее взгляд в спешащей толпе. Луч света выхватил ее лицо посреди размытых силуэтов. Она будто удивлена и даже несколько напугана оттого, что ее на мгновение вынесло на поверхность потока сменяющихся дней. На исхудавшем лице не тени – глубоко въевшиеся пятна усталости. На другой фотографии мальчуган с собакой перепрыгивают лужу. Сами они приземлятся на другом конце, а вот их отражения взмоют в небо, которое смешалось с асфальтом. На третьем снимке две девчушки спрыгивают с металлического гаража. Их платья рвутся вверх, оголяя сильные молодые ноги. Косы у одной и кудряшки у другой замерли над их светлыми головками. Кажется, что над ними не синева небосклона, а поверхность океана, тогда как они сами всплывают со дна.

Илья объясняет, что все эти снимки были сделаны случайно. Их авторы не ожидали получить сильные, выразительные кадры, но в их работу вкрался случай и всё преобразил.

– Но ведь это не искусство, – возражаю я.

– Почему? – удивляется Илья.

– Потому что искусство – это… отпечаток разума на хаотичном мире. Человек упорядочивает реальность, привнося в нее гармонию. Результатом этой деятельности и является искусство. Случайность не может считаться результатом творческого акта.

– Я понял, о чем ты, – улыбается Илья. – Ты считаешь, что в каждом произведении искусства должна скрываться частица разумного человеческого начала. С этим я согласен. Но ведь она есть и в этих работах.

Я не понимаю и прошу объяснить.

– Искусство заключается в том, чтобы среди случайностей отыскать порядок. В этих фотографиях мы тоже способны разглядеть гармонию. Наша жизнь тоже полна случайных стечений обстоятельств, но мы придаем им некую закономерность.

Я вновь смотрю на фотографию с девушкой в берете. Она похожа на Таню в день нашего знакомства. Та встреча у подъезда была случайна, но мы придали ей смысл, и она, в конечном итоге, определила всю нашу дальнейшую жизнь.

Соглашаюсь.

Илья хочет угостить меня чаем. Мы подходим к деревянной двери с кучей дверных ручек всевозможных форм и размеров. Илья тянет за одну из них, и мы заходим в зал со станками. За ними гора сломанной мебели. Пахнет деревом и мазутом.

В углу садимся за небольшой стол. Над ним болтается странная люстра – висят терки, а в каждой терке по лампочке.

Илья заваривает чай. Пар от кружек окутывает предрассветным туманом журавлей на фарфоровом чайничке.

Я спрашиваю, когда выставка. Илья говорит, что завтра. Удивляюсь тому, как скоро он намерен ее провести. Он объясняет, что основная подготовительная работа проводится заранее.

– Но ведь помещение еще явно не готово, – я обвожу взглядом мастерскую.

– Почему ты так считаешь? – Илья ухмыляется.

– Ну здесь не прибрано, и обычно в таких местах выставки не проводят, – отвечаю я. Сам же понимаю, как глупо это прозвучало.

– Место выставки – это такой же экспонат, как и все остальные. Может, даже самый главный. Ведь локация задает тон всему мероприятию. Ты не думаешь, что для выставки, посвященной случайности, подходит как раз случайное место?

– Я не подумал об этом, – признаюсь я.

Мы еще немного беседуем, и когда в кружках не остается чая, я предлагаю Илье поработать над моей выставкой. Только в этот момент до него доходит, что я и есть тот самый журналист-выскочка, который осадил Максимова. После этого открытия Илья с радостью соглашается. А еще приглашает посетить завтрашнюю выставку. Я обещаю быть, мы жмем друг другу руки и расходимся.

Уже оказавшись на улице, я понимаю, что Илья даже не спросил про оплату. Значит, мое первое впечатление оказалось правдивым – он действительно странный.

На следующий день я уже без труда нахожу затерянную во дворах и весенней грязи мастерскую. Илья сдержал свое обещание: народа в небольшой мастерской скопилось уйма. В основном молодняк в больших очках и зауженных джинсах. Все ходят от снимка к снимку и робко переговариваются. За вчерашний день на стенах успели появиться новые снимки. Около десятка. Первым делом иду не к ним, а к столу. За ним стоит подтянутый мужчина средних лет. Не знаю, чем больше он мне симпатичен – то ли своей приятной наружностью, то ли тем, что разливает глинтвейн прямо из кастрюли. Черпает поварешкой и наливает мне. Обмениваемся с ним парой фраз. Оказывается, это и есть хозяин мастерской. И он беспокоится, так как Ильи до сих пор нет, а глинтвейн скоро кончится.

Отпивая из стаканчика, я прохожусь по выставке.

А ведь мог бы получиться неплохой материал.

Ставлю недопитый стаканчик рядом с бюстом Ленина и по старой привычке достаю блокнот. Вскоре его листы покрываются множеством пометок.

К этому времени посетители уже начинают недовольно роптать и поглядывать на хозяина мастерской. Тот без всякой надежды в очередной раз выбегает позвонить. Когда возвращается, обреченно разводит руками.

Пора уходить. Ловить здесь больше нечего.

Я делаю шаг и вспоминаю, как просто Илья согласился мне помочь. Делаю еще один и вспоминаю, как Данил понуждал меня стать самим собой. Конечно, тут же вспоминаю его ладонь на моей щеке, но об этом поспешно стараюсь забыть.

Останавливаюсь.

– Прошу внимания! – подаю голос. – К сожалению, Илья не сможет подойти. Поэтому он попросил меня рассказать вам про сегодняшнюю выставку.

Бормотание сразу же стихает. Все глаза устремлены ко мне. Хозяин мастерской одобряюще кивает.

Я раскрываю свой блокнот и подхожу к фотографии с девушкой в берете.

– Наша жизнь полна случайностей, – начинаю я. – Но мы способны разглядеть в них гармонию и смысл…

После выставки хозяин долго жмет мне руку. Затем в порыве щедрости предлагает мне забрать из мастерской все что угодно. Указываю на синий бюст Ленина, который присматривал за моим недопитым глинтвейном, пока я проводил экскурсию. Сую его за пазуху, вылезаю из подвала и вываливаюсь в темный двор.

На улице пусто. Тишину кусает далекий собачий лай. Окна светятся желтым. Они словно гнойники на теле сумрака.

Дверь позади распахивается. Из нее показывается хозяин мастерской. Он радуется, что я еще не ушел, и передает мне мобильник.

– Женя, спасибо, что подстраховал! – трубка грохочет голосом Ильи. – Мне Егор, ну хозяин мастерской, уже все рассказал. Говорит, ты офигительно справился.

– Ну я…

– Слушай, выручи. Заскочи за мной. Денег нет с собой. Даже такси не могу вызвать.

– А где ты?

– В отделе полиции.

– Теперь ты там выставку проводишь?

Илья смеется.

– Нет, здесь я по другой причине, – отвечает он.

– Как тебя угораздило загреметь туда?

– Я сам стал экспонатом сегодняшней выставки.

– Это как?

– Расскажу, как приедешь. Трубка не моя, одолжил у дежурного. Номер мастерской додумался посмотреть в интернете.

– Хорошо, говори адрес.

Такси приезжает быстро. Пока выезжаем из дворов, любопытный таксист интересуется, зачем мне в полицию. Не знаю, что ответить. У отделения прошу подождать. Таксист не возражает. Надеется, наверное, хоть так узнать, зачем клиенту понадобились менты в столь поздний час.

Илья встречает меня на скамье возле дежурного. Встает. Улыбка на месте, а вот одежды нет. Он в одном халате и тапочках.

Я озадаченно смотрю на него.

– Вижу, ты не один, – Илья кивает на Ленина, чья лысина блестит из-под мышки.

– Посчитал, что хорошая компания не помешает. Ну и видок у тебя.

Илья оглядывает себя словно впервые за день: расставляет ноги и вытягивает руки.

– Да, это точно не фрак, – заключает он.

Затем подходит ко мне, хлопает по плечу и толкает тяжелую дверь.

– Пошли, нас заждались, – зовет он.

– Кто? – в недоумении спрашиваю я.

– По дороге расскажу.

Садимся в машину. Таксист озадаченно смотрит на халат и тапки, но от вопросов воздерживается. Илья говорит адрес, и мы трогаемся.

– Я думал, ты запил, – признаюсь я. – А ты в полицию угодил. Какого черта?

Илья откидывается и расставляет ноги. Рассказывает, как хотел принять душ, но ему помешали – постучали в дверь. Открыл, а его из квартиры вытянули. Два амбала начали требовать вернуть долг. Трясли его, не переставая. Илья уже чуть не припомнил какой-то давний долг, но амбалы вдруг сообразили, что ошиблись квартирой. Отряхнули свою жертву и удалились. Илья поспешил домой, но, как выяснилось, дверь захлопнулась. Пару раз он саданул по ней ногой, из-за чего ушиб палец. Боль его отрезвила, и он вспомнил, что оставил окно на балконе открытым. Бросился к соседу наверх. Попросил того подержать покрывало, пока сам по нему спускается. Сосед пил третий день. Руки его дрожали. Но деваться было некуда – скоро начало выставки. Вылез и полез. Вдруг услышал, как внизу визжит микрофон: «Гражданин, не двигайтесь. Если попытаетесь скрыться, мы будем вынуждены открыть огонь». Илья попытался оглянуться, но так ничего и не смог разглядеть. Он решил, что это розыгрыш, и продолжил спускаться. Позади микрофон вновь взвизгнул и предупредил про огонь на поражение. Илья замер. Вскоре руки его начали дрожать. Тело онемело от холода. Из окна сверху доносился мат. Но он внезапно затих. Вместо ругани послышалось верещание соседа, который пытался до кого-то докричаться. Затем покрывало поползло обратно в квартиру соседа и затянуло вместе с собой Илью. Когда он поднялся, соседа уже не было. Вместо него в комнату зашли менты.

– Представь, – Илья таращится на меня, – меня приняли за вора! Я понимаю, если бы меня посчитали горе-любовником, который сбегает от внезапно вернувшегося мужа. Но меня на полном серьезе посчитали вором!

Илью увезли в отделение. Там его продержали до позднего вечера, пока менты не убедились в том, что залезть он пытался в свою собственную квартиру. В обезьяннике компанию ему составили уличные художники. Их задержали за попытку разрисовать стену дома в центре города.

– И знаешь что? – Илья восторженно прерывает рассказ. – Вместе с ними была девушка, которая работает над твоей выставкой.

– Девушка? – переспрашиваю я.

– Да. Диана.

Не может быть… Вспоминаю мнущиеся пухлые губы, пучок на голове и внимательный взгляд. Тогда на выставке Максимова с нее все и началось.

Значит, Акуленко решил подстраховаться и занялся выставкой своими силами.

– Она сказала, что работает над моей выставкой?

– Ну да. Я и не думал, что с тобой работают такие люди. А что?

– Нет-нет, ничего. Вспомнил ее. Так… помогает мне по мелочи.

– По мелочи? Это как? Гоняешь известную уличную художницу за пивом? Если так, то мне даже страшно представить размах всей выставки, – глаза Ильи горят восторгом.

– Известную уличную художницу? – выдыхаю я.

– Ну да. В тусовке она известна как Цветик. Ты не знал? – теперь глаза Ильи таращатся от удивления.

Не может быть! Я же столько раз слышал про этого Цветика!

– Конечно, знал, – пытаюсь рассмеяться, но вырывается какой-то кашель. – Я просто не знал, что она так популярна.

– Ну ты даешь. – Илья качает головой.

– И что она тебе рассказала? – осторожно спрашиваю я.

– Сказала, что работает над важным проектом. А потом предложила присоединиться.

Мой смех пробивается сквозь кашель.

– Представь себе, – продолжает Илья. – Сначала ты зовешь меня, а затем, по воле случая, – Диана. Теперь ты понимаешь, почему я сегодня стал экспонатом собственной выставки? Влияние случайности на мою жизнь оказалось соразмерно влиянию твоего осознанного выбора привлечь меня к работе. Думаю, когда случайность и осознанный выбор равны по своей силе, это и называется судьбой.

Слова Ильи раздуваются от воодушевления.

– Надеюсь, ты мне сейчас не сделаешь предложения, – усмехаюсь я.

Илья хохочет.

– И что ты ответил Диане? – я подаюсь вперед.

– Что я и так уже согласился работать с тобой. – Илья пожимает плечами. – Причем она была так же удивлена, как и ты, когда я тебе сказал о нашей с ней встрече.

Яркий свет остался в центре города. На окраине, куда нас занесло, дорога пытается улизнуть из-под тусклых фонарей в темные дворы. Массивные серые блоки панелек редеют, и между ними пробиваются небольшие домики. Они притаились в ночи. Таксист выруливает на узкую улицу. Слышится лай встревоженных собак. Нас качает из стороны в сторону. Вдруг все замирает – машина остановилась. Приехали.

Выбираемся из такси и направляемся к двухэтажному кирпичному дому. Все его окна горят. Внутри слышится гомон.

Подходим к двери. Возле нее курят два парня. На ногах у них одни носки. Им не до холода – спорят. Один говорит, что битлы устарели, а другой заявляет, что они вечны. На нас им тоже плевать. Проходим мимо.

В доме шумно и тепло. Перешагиваем через груду разбросанных ботинок. Через коридор проходим на кухню. В нее набилась гурьба болтающих ребят. Нас встречают криками, гоготом и аплодисментами. Кажется, история Ильи успела стать общественным достоянием.

Илья кланяется. Когда он разгибается, пояс халата развязывается. Звезда сегодняшней вечеринки едва успевает запахнуть халат. Все хохочут, а Илья самодовольно улыбается.

– Спасибо всем за столь теплый прием, – теперь Илья всем машет. – Позвольте вам представить моего друга, который сегодня спас меня из заточения. Зовут его Женя.

Илья выталкивает меня вперед.

– Где у вас тут пиво? – спрашиваю я.

Все смеются, а лучше бы подсказали.

Из толпы высовывается блондин:

– Классная выставка была сегодня! – выкрикивает он.

Ага, мой сегодняшний героический поступок не остался незамеченным.

Илья обхватывает меня рукой за плечи.

– Прошу прощения, что не смог провести выставку лично, – вздыхает он. – К счастью, и тут Женя меня выручил. Кто был на экскурсии? Вам понравилось?

Толпа одобрительно клокочет.

– Женя работает над организацией своей выставки, – продолжает Илья. – Я ему в этом помогаю. Так что если у вас будет желание, можете к нам присоединиться!

В ответ звучат выкрики:

– Круто!

– Здорово!

– Не проебитесь!

Илья подмигивает мне и шепчет на ухо:

– Вот она – магия случая.

Мне наконец подсказывают, что пиво можно найти в холодильнике. Заглядываю в него. Бутылки лежат в несколько рядов. Беру себе одну. Открываю. Крышка с хлопком отлетает.

Пока сижу на кухне, ко мне подходит несколько человек. Интересуются выставкой. Среди них есть и художники. Одна девушка интересуется не только выставкой. Но я хочу отыскать Диану.

Может, Илья знает, где она.

Подхожу к нему. С поясом его халата играется зеленоволосая девчушка. Сам он Диану не видел, но вот его новая подруга вспоминает, что встречала ее этажом выше.

Проталкиваясь через компанию у лестницы, поднимаюсь. В соседней комнате кто-то поет. Заглядываю туда. В углу на высоких стульях сидят два парня. В руках у них по гитаре. Играют. На полу перед ними внимающая толпа. Парни рубят струны неотесанными словами. Затем их голоса становятся тише, словно поющие взялись укачивать младенца.

– Что ты здесь делаешь? – позади над самым ухом раздается женский голос.

Диана. Нашлась.

– Ищу художников для выставки, – отвечаю я, не оборачиваясь.

Мягкое дыхание девушки касается моей шеи.

– Ты только мешаешь.

– Я уже договорился с парочкой.

– Ты только мешаешь, – повторяет Диана, потяжелевшими словами.

– Меня здесь уже все знают. Скоро каждая шавка в городе будет меня узнавать. Я…

– Ты фальшивка, – обрывает меня Диана. – Это мы тебя сделали. Сам по себе ты ничего не значишь. Повторяешь за нами. Жалкая реприза.

Я сглатываю.

– Не мешай мне, – звучат слова напоследок.

Когда я оборачиваюсь, позади меня уже никого нет.