– Как ты мог додуматься сказать такое? – надо мною нависает крупное лицо Виктора Акуленко. Теперь оно мне не кажется столь приятным, как при нашей первой встрече.

– Я сказал все так, как было. Спор возник на почве личной неприязни. Выставка тут ни при чем. Считайте, оградил нашу работу от возникшего конфликта, – я пытаюсь оправдаться и увернуться от головы Акуленко, которой тот размахивает словно дубиной.

– Ты так ничего и не понял! Сейчас СМИ выставляют тебя тираном, который выщелкивает людей из проекта по собственной прихоти! Выходит, что выставка построена на тоталитарном дискурсе. А ведь выставка – это отражение моей компании и лично меня! Как мне вести дела с зарубежными партнерами с клеймом сбрендившего диктатора?

– Вы глубоко копаете, Виктор Петрович…

– Еще глубже копают наши оппоненты, чтобы закопать нас с тобой.

Акуленко наконец отступает. Он поправляет галстук и проводит ладонями по волосам.

– Значит, так. Разбавишь выставку темой свободы, – отчеканивает Виктор Петрович.

– Но ведь концепция выставки уже утверждена, – я осмеливаюсь заметить.

– Я это помню, – вкрадчиво, но твердо проговаривает Акуленко, садясь в кресло за рабочим столом. – Увяжи как-нибудь. Попроси Диану помочь.

Магнат тут же забывает про меня. Его мир сужается до монитора напротив. На мне ставится галочка, как на решенном вопросе.

Я что-то сбивчиво бормочу и выбираюсь из кабинета начальства. Оказавшись за порогом, я вспоминаю, как дышать полной грудью.

Звоню Диане и прошу о встрече в нашем особнячке. Та соглашается так быстро, что я не успеваю понять, сильно ли раздосадовала ее моя просьба.

Я приезжаю первым. Прохожусь по пустынным залам, пугая в них собственное эхо, а затем выхожу на улицу.

Светло. Вчерашняя хмарь забралась под последний снег, но вскоре он растает и ей больше негде будет укрыться. Хочется так думать. День так пропитался теплом, что стал похож на сладкую вату. Откусываю от него в ожидании Дианы.

Вот и она.

Диана подъезжает на электросамокате. На ней тонкий короткий плащ. Сильные стройные ноги обтянуты черными гольфами с белыми полосками. По ним маслом льется солнечный свет.

– Ты будто ждешь, что я кину тебе ключи, чтобы ты припарковался за меня, – усмехается Диана.

Только сейчас замечаю, что рот мой приоткрыт. Откусывал кусочек дня. Не иначе.

– Самокат крутой у тебя просто, – я задираю подбородок.

– Если вредничать не будешь, дам покататься.

– Обещаю сегодня не вредничать и даже не бить художников.

– Умница. Столь прилежному поведению есть причина? Так ведь?

– Да. Мне нужно посоветоваться с тобой. Акуленко просит, чтобы мы разбавили выставку темой свободы.

– Ожидаемо. Есть идеи?

Я честно признаюсь, что таковыми еще не разжился.

– И это ожидаемо. Пойдем, прогуляемся. Пустые залы меня угнетают, – предлагает Диана.

Я не дурак – соглашаюсь.

Оставляем позади особнячок. С одной стороны Диана катит самокат, а с другой семеню я. Кажется, готов исполнить любой ее каприз. И не только ради помощи с выставкой.

С каких пор она перестала бесить меня? Или я что-то путаю? Ведь это я бесил ее, а не она меня.

– А у тебя есть идеи, что нам делать с новым поручением Акуленко? – спрашиваю я.

Диана отвечает не сразу.

– Возможно. Почти все ребята уже сообщили концепции своих работ. Все идеи оригинальные. Публика их еще не видела. Некоторые работы уже готовы.

– Так быстро? – удивляюсь я.

– У художников всегда есть заготовки, которые до этого нигде не выставлялись.

– А, ну да. Концепцию ведь можно натянуть на любой предмет.

– Не утрируй.

– А еще рынок не приемлет провисаний в графике выпуска продукции.

– Ты сегодня обещал быть покладистым.

– Да, точно. Извини.

Диана не хмурится – она улыбается. Мог бы даже без извинений обойтись.

– Только один художник пока не сообщил о своей работе, – продолжает Диана. – Давай встретимся с ним. Возможно, он натянет на свою работу концепцию свободы.

Теперь улыбаюсь я. Не нужно мне стадионов, жаждущих вдоволь похохотать над моими шутками. Мне достаточно того, что вот эта девушка с самокатом готова их просто слушать и отшучиваться в ответ.

Диана созвонилась с художником. Он сказал, что будет ждать нас в парке. Мы свернули и пошли на встречу с нашим возможным спасителем.

– Слушай, – обращаюсь я к Диане. – Мне с самого начала было интересно, что общего между Цветиком и крупным финансовым воротилой. Как так вышло, что ты оказалась…

– На побегушках у Акуленко? – подсказывает Диана.

Я киваю.

– Мы с ним знакомы еще с тех пор, когда я была скромным, безобидным ребенком. Представляешь, как это давно было? Так вот. Мой отец был другом и партнером Акуленко. А потом умер. Бывает так, что отцы умирают. Мы с матерью остались наедине с подступающей нищетой. Но вот раздался цокот копыт, и на белом коне в нашу жизнь ворвался Виктор Петрович. Он предложил помочь нам удержаться на плаву, и мама согласилась. Потом она согласилась раздвинуть перед ним ноги, но это уже другая история.

Голос Дианы оставался задорным, словно она пересказывала не историю своей жизни, а сюжет комедии, провалившейся в прокате.

– Об этом я не знала. Поэтому принимала все его дары. Да и к тому же – кто меня спросит? Хочешь в университет? Не волнуйся, о расходах можешь не думать. Хочешь в театралку? Не вопрос. Семестр уже оплачен. Что, надоело и теперь ты вольный художник? Есть пара знакомых, которые выведут тебя в свет.

Диана замолкает и смотрит себе под ноги. Я ошарашенно плетусь следом. Запоздало соображаю, что стоит сказать нечто ободряющее. С ужасом вспоминаю все провальные попытки подыскать подходящие слова для Тани.

Если я и сейчас напортачу, Диана закроется от меня точно так же.

Перебираю ногами и молчу.

– Чтобы хоть как-то расплатиться с Акуленко, я стала работать на него… И со временем перестала различать, где я, а где Виктор Петрович. Я выполняла его заказы, следовала его инструкциям, творила по его наставлениям. И теперь никто не может сказать: мой успех – это моих рук дело или его.

– Извини, не стоило мне спрашивать об этом.

Диана хихикает. Но смех ее ломается и скрипит, будто не смех это вовсе, а лед под ногами.

– Нет, это ты извини меня. Не знаю, что на меня нашло. Выговориться захотелось, вот и вылила на тебя этот ушат с помоями. На вот, прокатись лучше. Твое сегодняшнее поведение почти образцовое.

В моих руках оказывается самокат, и я качусь как можно дальше, чтобы не провалиться под треснувший, холодный смех.

На ветвях деревьев в парке повисла тишина. Размокшие тропинки пусты. Никто нас не встречает.

Диана звонит художнику. Он просит нас подняться на возвышенность, которая изгибается над кронами деревьев.

Чавкая ботинками по раскисшему снегу, взбираемся до метеоцентра. Своею громоздкой бетонной тушей он развалился на самой вершине. Художника находим на смотровой площадке. Он встает со скамьи, машет и идет к нам навстречу. На нем болтается длинная ярко-желтая куртка. Из-под вязаной шапки торчат длинные тонкие волосы. Вокруг шеи намотан зеленый ворсистый шарф.

– Привет, Цветик, – бурчит художник.

На его одутловатом бледном лице проступили щетиной маетные дни. Глаза его забились в норы из опухших синяков.

– Привет, Максон. Ты чего сюда забрался?

– Понимаешь, у меня творческий кризис. Не могу ничего придумать. В голове ни одна мысль не оседает. А здесь мое место силы. Вдохновение чаще всего посещает меня именно на этом месте.

– В этот раз посетили тебя мы. Считай нас своими персональными музами. Музами по вызову, если хочешь.

Максон корчит рожу, словно у него свело желудок.

– Пить с вами я не буду. Хватит, – он отшатывается.

– Это совсем не обязательно, – хихикает Диана. – Давай присядем.

Мы усаживаемся на скамейку. За ограждением раскачиваются голые ветви. Они расчесывают гриву города из тысяч крыш. Ветер доносит ворчание улиц, но здесь оно неразличимо. Отсюда серая громадина мегаполиса в своей неподвижности мало чем отличается от прозрачного невесомого небосвода.

– Эта выставка – моя последняя надежда остаться на страницах с модными публикациями. Мало кто обо мне вспоминает теперь. Если я не обращу на себя внимание в этот раз, то больше меня никто не пригласит, – Максон таращится себе под ноги.

– Послушай, Максон, – персональная муза понурого художника начинает работу кризисного управляющего, спасающего его медийную душу от банкротства. – Попробуй поработать с концепцией свободы.

– Так ведь тема уже избита.

– А ты ее реанимируй. Или добей окончательно. Если будешь первым, кто вернет ее в топ, считай, слава обеспечена. Ты ведь видишь, что публика нуждается в переосмыслении концепции.

Максон хмурится.

– Хорошо, попробую. Вдруг получится. А ты с какой целью хотела встретиться-то?

– Да так. За тебя переживаю.

Максон щурится на Диану сквозь щели меж синяков.

– Теперь понятно, почему тебя все любят, – вдруг выдает он.

Диана то ли смеется, то ли кашляет. Взгляд она отводит.

– Ладно, Максон. Мы тут рядом будем. Проникайся пока силой этого места. Скоро навестим тебя.

Мы встаем, оставляя Максона на лавочке одного. Сходим с площадки и обходим метеоцентр. Оказываемся на гранитном пустыре.

– Думаешь, ему не нужно знать про поручение Акуленко?

– Это будет отвлекать его.

– Парень думает, что ты помогаешь ему, а на самом деле ты помогаешь нам. Он почти в любви тебе признался.

– Слушай, не драматизируй, – Диана обрывает меня, вскакивает на самокат и пускается кружить по площади.

Вернувшись на смотровую площадку, мы застаем неподвижного Максона на той же самой скамье.

– Ничего не выходит, – сетует он. – То ли место утратило силы, то ли я.

– Не нужно так изматывать себя, – Диана проявляет снисхождение. – В нужных обстоятельствах тебя осенит…

– Да, точно! Нужны обстоятельства… Нужно погрузить себя в состояние полной свободы…

А вот это уже может плохо закончиться…

– Нужно стать единым с местом силы. Ведь сила – это и есть свобода.

– Слушай, Максон… – Диана пытается вклиниться в рассуждения художника.

– Я понял! – Максон ее не слушает. – Я понял!

Он вскакивает и начинает сбрасывать с себя одежду. Куртка, шапка и шарф летят под ноги. В кучу отправляются треники с рубахой. Кроссовки соскакивают с ног вместе с носками. Максон с проступающими ребрами, острыми плечами и тонкими ногами остается в одних трусах под порывами холодного ветра.

Мы с Дианой пятимся назад.

– Нужно снять с себя все ограничения. Отказаться от табу. Преодолеть физиологические ограничения организма. Перешагнуть через онтологическую природу человека! – Максон тараторит, а затем вскрикивает.

Он запрыгивает на скамью, а затем усаживается в позу лотоса. Меня начинает пробивать дрожь от одного его вида.

– Ну, все могло обернуться гораздо хуже… – выдыхаю я. – Это самый мирный бунт против онтологической природы человека.

Диана кивает, выпучив глаза.

– Главное, чтобы он не затянулся, – шепчет она.

Мы со всем почтением отходим в сторону.

Стоим позади. Через какое-то время замечаю, что голова и плечи художника начинают трястись.

Ну все. Перформанс окончен.

Подхожу к Максону. Он весь дрожит, но изо всех сил старается не замечать меня. Смотрит прямо перед собой. Поднимаю его куртку и набрасываю на него.

– Так, борец за свободу, или ты одеваешься, или я звоню в дурку. Возможно, там ты найдешь новое место силы, но в этом случае выставке придется обойтись без тебя.

Трясущимися руками Максон поднимает рубашку и начинает натягивать на себя. С моей помощью он возится недолго. Наконец, художник нахлобучивает шапку и предстает перед нами в том виде, в котором мы его застали изначально.

– Пойдемте в кабак. Согреться надо, – Максон отстукивает морзянку зубами.

В таком состоянии человеку не откажешь. Идем в ближайший бар.

В закислевшем зале, в тине тягучих пьяных вечеров, за столом, липким от душевных излияний завсегдатаев, художник приходит в себя. Потягивая дешевое пиво, он рассуждает:

– Свободу нам дарит жизнь. А мы не ценим ни ее, ни ее дары. О какой свободе может идти речь под боком у народа, который к смерти относится как к матери родной. Или к девке распутной. Все одно – мы радость испытываем от ее приближения. В западной традиции смерть предстает перед нами в мужском обличии. Это служащий, который приходит по истечении срока контракта на жизнь. Чисто деловые отношения. Ничего личного, это просто бизнес. А у нас смерть – женщина. Значит, не деловые отношения, а служебный роман. Тут мы чем-то напоминаем римлян. Имперские военачальники, бывало, выводили перед когортами обнаженных девок незадолго до боя. Те распаляли солдат своими танцами. Наслаждение и смерть сливались перед глазами легионера. Думаю, такие же девки пляшут перед нашим народом.

Максон соскальзывает со стула и идет в туалет.

– Рассуждает он интересно, – говорю я Диане. – Может, художник из него так себе, зато собутыльник что надо.

– Возможно. Но работы у нас так и нет.

На щеках разнеженной теплой весной Дианы заиграл румянец.

– А ведь среди выставляющихся художников тебя нет.

– Это не совсем мое. Ты же понимаешь.

– Можно было бы придумать, как включить твою работу в тематику выставки. Кстати, ты же на стрит-арте специализируешься. А ведь он символизирует свободу самовыражения, бунт улиц и все такое…

– Виктор Петрович мне уже предлагал место на выставке, – вдруг признается Диана.

– И ты отказалась?

– Да. Я решила, что в этом проекте я ограничусь ролью куратора, а после – окончательно отстранюсь от деятельности Акуленко.

– Это из-за того, что ты мне сегодня рассказала?

– Да… И есть еще причины… – Диана смотрит пристально мне в глаза. Пожалуй, так смотрят, только когда хотят сделать предложение или признаться в супружеской измене.

К нам подскакивает Максон. Глаза его вылезли из-под покрывала синяков.

– Меня осенило! – выкрикивает он. – Осенило!

– Ты что, снова раздевался? Прилюдно? – настороженно спрашивает Диана.

– Нет. Я просто зашел в туалет и там…

– Что там? – не выдерживаю я.

– Пойдемте!

Максон вцепляется в нас с Дианой и тащит в туалет.

– Господи! Максон, это ведь мужской! – Диана отпихивает взбудораженного художника.

– Там никого нет, – успокаивает он и запихивает нас внутрь. Затем подбегает к кабинке и открывает. Жестом предлагает пройти. Можно подумать, он швейцар в элитном отеле.

Мы заглядываем в кабинку. Разрисованные стены и унитаз. Ничего примечательного.

– И что ты хотел нам показать? – осторожно спрашивает Диана.

– Вот! – восклицает Максон и указывает на стульчак унитаза. На нем лежат полоски туалетной бумаги. Кто-то не хотел, чтобы его незаменимые ягодицы касались холодного, замызганного пластика.

– Короче, – Максон начинает пояснять, перестав надеяться на наш тонкий художественный вкус. – Если присмотреться, то туалетная бумага лежит так, что получается буква V.

Художник рисует в воздухе пальцем букву и продолжает:

– V, благодаря одному фильму, в массовом сознании нынче плотно ассоциируется с протестами, с восстанием даже. И тут мы видим, каким образом используется этот символ борьбы за свободу. Вы только представьте, сколько здесь подсмыслов можно нарыть! И то, как оппозиция, восходя на трон, поступает с протестом, и то, как великие помыслы приносятся в жертву низменным нашим потребностям. И много всего прочего! Я решил назвать эту работу так: «Слив протеста».

– Какую работу? – я непонимающе вылупился на Максона.

– Вот эту. Унитаз с туалетной бумагой в форме буквы V на сидушке.

Не могу подобрать слов. Просто вылупился на художника.

Молчим.

– Ну? – нетерпеливо мычит Максон.

– Подходит, – вдруг говорит Диана.

– Ты серьезно? – я ошарашенно оборачиваюсь к ней.

– В каждой выставке должен быть элемент провокации.

– Ты относишься к выставке так, словно перед тобой какая-то математическая формула.

– Так и есть, – спокойно признается Диана.

Я смотрю сначала на нее, потом на Максона, а потом и на сам экспонат.

В кармане дребезжит телефон. Звонит Айлин.

Не ожидал…

Выхожу из туалета и отвечаю. В голосе Айлин больше не скачет прежний задор.

– Я сейчас в центре, – говорит она. – Если хочешь, можем встретиться.

– Да, конечно. Давай встретимся, – соглашаюсь я.

Возвращаюсь к туалету. Диана и Максон стоят у входа. Художник что-то торопливо объясняет.

Черт с ним, с этим унитазом. Этот парень выстрадал свое творение. К тому же Диана считает, что нужна провокация.

– Ладно, пускай будет этот унитаз. Главное ведь – правильно подать, – соглашаюсь я. – А сейчас мне пора идти.

Мы прощаемся, и я выхожу в сумерки. Алеющее небо надо мной уже начало отцветать. По нерасторопным вечерним улицам я дохожу до той кафешки, из которой Айлин в прошлый раз сбежала. Именно здесь она захотела встретиться.

Она уже внутри. Ждет в пустынном зале. Я присаживаюсь напротив.

– Привет, Аня, – я впервые произношу ее настоящее имя.

– Привет, Женя, – она слабо улыбается.

И вроде ничего в ней не изменилось. Те же синие локоны, тот же росчерк бровей и знакомая линия губ. Но это уже не беззаботная, игривая Айлин. В тот вечер она сбежала навсегда. Больше я ее не увижу.

– Наконец мы познакомились. По-настоящему познакомились, – говорю я.

– Я этому рада.

– Я тоже.

Заказываем чай. Молчим.

– Я был удивлен твоим преображением в Анну, Кардинала Инквизиции.

– Ты вроде такой взрослый, но такой наивный. Провести тебя очень просто.

– А ты рада воспользоваться моей детской наивностью.

– В жизни все наоборот. Пользуются моей наивностью.

– Ты сейчас о Звере?

Она что, сейчас посмотрела на меня с испугом?

– Да, – признается Аня.

Она наклонилась ближе ко мне, вцепившись пальцами в край стола. По ней видно, как сильно она ждала этого разговора и боялась его.

– Извини, что я сбежала тогда. Ну и за то, что не отвечала на звонки, – Аня опускает взгляд. – Просто до этого я открывалась так только перед Зверем… Выставляла перед ним свои чувства, а он пользовался этим. После его смерти я обещала себе, что больше не отдам себя в заложники другому человеку.

– Вместо этого ты решила взять в заложники целый город и создала Инквизицию?

– Да, именно так, – Аня усмехается.

– Но ведь все это время ты находилась во власти Зверя. Точнее, его тени.

Аня откидывается назад. Спутанная челка падает ей на глаза.

– Выходит, что так… – выдавливает она, а затем вскидывает голову. – Но вчера я вновь убила его. Уже окончательно.

Приносят чай. По чашкам его разливают в повисшем молчании. Аня отвернулась к окну. За ним она видит все что угодно, но только не снующих прохожих и проносящиеся машины. Лицо ее от медового света ламп укрылось в холодной синеве.

Наконец нас оставляют наедине.

– Знаешь… – начинаю я, и Аня тут же оборачивается ко мне. Человек, падающий в пропасть, меньше нуждается в крыльях, чем она в моих словах.

Смогу ли я вывести ее с той снежной вершины, с которой она до сих пор не спустилась?

– Знаешь, – я пытаюсь продолжить, – вчера, там, на площади перед Собором, ты спасла не только всех горожан, но и его. Спасла от того, во что он превратился.

Аня пытается меня перебить, но я продолжаю:

– И там, на вершине, ты хотела спасти его. Тобой двигала не ненависть к Зверю. Не страх за отчима. Тобой двигала любовь. Ты хотела уберечь его от страшного поступка, от того, кем он мог стать, после произошедшего. Ты боялась, что он обернется настоящим Зверем. Вот поэтому ты кинулась на него. Ты не желала ему смерти, и по жизни тебя ведет любовь. Вот что ты должна знать, чтобы простить себя.

По щеке Ани стекает слеза. Она ее вытирает рукавом кофты и пару раз моргает.

– Я сейчас, – бросает она и торопливо уходит.

Ну вот, мои слова вновь обернулись женскими слезами. Быть может, я супергерой, а это моя супер-способность? Хотя какой я тогда супергерой? Скорее, суперзлодей. Нет, даже не супер. Хотя что-то мне подсказывает, что именно в этих слезах так долго нуждалась Аня.

Она вскоре возвращается. Нерешительно улыбается. Глаза красные, нос распух.

– Извини за это, – говорит она. – Давненько я себе такого не позволяла, но мне стало лучше. Намного. Спасибо.

Улыбка ее разгорается, как костер. Можно присесть рядом и согреться.

– Как же мы закончим историю? – интересуюсь я.

Аня задумчиво постукивает пальчиком по подбородку.

– Я думаю, после смерти Зверя все почувствовали себя свободными. Не только бывшие маски, которые наконец обрели свои прежние лица, но и остальные горожане. Быть может, поэтому, а быть может, просто проклятье рассеялось, но поезда в метро наконец пошли в обратную сторону. Все смогли вернуться домой. Никто не остался. Вместе с горожанами в поезд села и Анна. Она оказалась в мире без магии, откуда пришли остальные…

Я беру Аню за руку и продолжаю:

– Но ей не было страшно и одиноко. Ведь вместе с ней был ее верный друг. Он помог ей снять квартиру задешево, показал лучшие бары в городе и доказал, что жизнь и без магии бывает интересна.

Аня сжимает мою ладонь в ответ.