Илья все никак не может подобрать «замыкающую» работу. Бегает по залам и постоянно говорит про «концептуальный каркас». Он отводит меня к тому месту, где выставка должна завершиться на финальном аккорде. Оно пока пустует. А ведь здесь, объясняет Илья, у посетителя в голове должен сложиться пазл. Здесь на него должно снизойти озарение. Илья еще не закончил, а я уже понимаю, о какой именно работе он говорит. Успокаиваю его и обещаю подобрать последнюю деталь пазла.

Оставшись наедине с собой, звоню Тане. Она долго не отвечает. Укрылась за гудками. Не хочет, чтобы я пробрался сквозь них?

– Да, Жень, – наконец трубка выдыхает.

– Таня, привет.

– Привет.

– Слушай, я хочу выставить твою картину. Помнишь ту, где мы отражаемся в зеркале? Вот ее. Ты не возражаешь?

Молчание.

Наверное, хочет вновь огородиться частоколом из гудков. Но все же произносит:

– Нет, конечно.

– Спасибо, Тань. Можно было бы сегодня встретиться и…

– Давай. Я захвачу картину.

Прощаемся.

Вечером, спеша на встречу, я вспоминаю голос Тани, звучавший из трубки. Уставший, задумчивый. Пожалуй, я скучаю по нему. Его резкие брыкания, когда Таня срывалась на крик, я начал забывать. Как и дребезжание, которое скакало в голосе, словно сломанная деталь в механизме, когда мы ругались. Вместо этого мне вспомнилось очарование первых слов, сказанных Таней. Тогда ее голос увлекал меня, как путника – длинная пустынная улица с туманом, проплывающим над брусчаткой.

Таня уже ожидает меня за круглым столиком. Присаживаюсь напротив нее.

– Как у тебя дела? – осторожно спрашиваю я.

– Неплохо. Решила на время бросить писать картины и уехать ненадолго. Сможешь, кстати, приютить Пима?

– Это рыжее мурло хотя бы скучает по мне?

– Пока ни разу не застукала его вместе с твоими фотографиями, – Таня неуверенно улыбается.

– Так и знал. Ладно, приму его на поруки. А свою картину ты успела закончить?

– Ту, что с цветами? Нет. Забросила.

Я рад, что черные цветы не проросли в доме, бывшем до недавнего времени нашим общим приютом.

– А вот, кстати… – вспоминает она.

Таня достает из-под стола сверток из плотной бумаги и передает мне. Он хрустит и потрескивает в моих руках.

– Почему ты попросил именно эту картину? – Таня пристально смотрит на меня.

Я задумываюсь, пытаясь подобрать подходящие слова.

– Темой выставки выбрано повторение. Но мы забыли, что искусство само по себе – это и есть повторение нашей жизни. Точнее, это зеркало, в котором мы пытаемся разглядеть самих себя. «Друг в друге мы видим себя и наш маленький мир». Помнишь? Вот и в искусстве мы видим себя и наш маленький мир.

Таня опускает голову. Молчит.

Если и она расплачется, я больше к девушкам не подойду.

Но вот Таня вновь смотрит на меня и улыбается.

– Уверена, твоя выставка станет событием, – заверяет она меня.

Я улыбаюсь в ответ и приподнимаю сверток с картиной.

– Благодаря тебе. Приходи, чтобы стать свидетелем моего триумфа.

– Как это ни печально, но я уже уеду к этому времени.

Расспрашиваю Таню о том, куда она поедет и чем хочет заняться в дальнейшем. Рассказываю о грядущей выставке. Смеюсь над своими шутками. Таня подхватывает мой смех. Говорим свободно и легко. Я больше не надсмотрщик над своими словами. Их больше не надо подталкивать, не надо стегать. Когда очередь доходит до них, они сами вырываются и начинают кружиться в хороводе разговора.

На прощание мы с Таней обнимаемся. Я желаю ей доброго пути, а она мне – не быть съеденным критиками.

На следующее утро картина Тани занимает свое место под скромным названием «Отражение». Рядом нет никакой таблички с текстом из трех абзацев концепции. Ведь в отражении каждый видит только свое.

Спустя пару дней выставка наконец открывается. Снег, уже успевший растаять, вдруг вновь посыпал. Гости, распахивая плотную шаль метели, вбегают в особнячок. Журналистов среди них пока больше, чем любителей современного искусства. Много знакомых лиц. Замечаю Андрея, с девушкой которого я поехал в отель, пока тот дописывал за меня статью про выставку Максимова. Марина при нем. Старательно косится в сторону, пока ее парень самозабвенно машет мне.

К своему большому удивлению, вижу Эвелину. Ее крашенные в рыжий волосы пышут пламенем, рискуя сжечь особнячок с выставкой. Позади нее топчется с десяток ребят – бритоголовых пацанов и бледнолицых девиц.

– Мы рады приветствовать на нашем мероприятии королевскую особу и ее свиту, – торжественно произношу я.

Эвелина польщенно улыбается и хлопает глазками.

– Не могла же я не почтить своим присутствием столь великосветское мероприятие. Вот, заодно привела своих приобщаться к высокому.

– Это хорошо. Если что, будете помогать мне отбиваться от критиков.

– Не вопрос, – Эвелина со всей серьезностью кивает, а затем едва слышно добавляет: – Ты же не злишься из-за того, как мы в прошлый раз расстались?

– Нет, конечно. Я же все понимаю…

Думаю, она клонит к тому, чтобы вновь встретиться.

– Отлично, – глаза Эвелины сверкают. – Значит, ты будешь не против помочь нам?

– Я? Как?

Я ошарашенно представляю, как вместе с этими бритоголовыми пацанами махаюсь с такой же босотой, только с другого района.

– Понимаешь, нынешней королеве нужно утвердить свой статус. Думаю, этому мог бы посодействовать ты, позволив ей выставиться на следующей твоей выставке. Она одаренная. Не переживай.

– Ты это серьезно? У вас там что, просвещенный абсолютизм? Я думал, мало кто на районе разбирается в искусстве.

– Конечно, мало. Это и к лучшему. Никто не сможет оспорить ее гениальность.

Я соглашаюсь – не дурак перечить банде малолетних хулиганов. Эвелина обнимает меня, а затем вместе со своей свитой уходит вглубь особнячка.

Осталось дождаться лишь немногих художников. Большинство из них шатались по залам еще днем. Среди них был и Леха. Поначалу он держался в стороне от остальных, но после того, как в нем узнали автора работы «Медицинская карта», его тут же с видимым почтением обступили и тот принялся пересказывать предысторию этого экспоната.

Одним из последних прибывает Воронцов. Волосы его зачесаны назад, а подбородок гладко выбрит. Мы обмениваемся рукопожатием, а потом он мне подмигивает.

Данил время от времени подводит ко мне разных гостей, с которыми мне нужно «непременно познакомиться». Никого из них не запоминаю. Ни лиц, ни имен.

Лишь одному гостю я по-настоящему радуюсь: дверь отворяет Аня. Она с любопытством озирается. Под ярким светом хрустальных ламп она переминается с ноги на ногу. Снег покрывалом накинут на ее плечи. На лице блестят капли от растаявших снежинок.

– Привет! – кричит она и бросается ко мне, как только я подхожу.

– Не думал, что ты интересуешься современным искусством, – удивляюсь я.

– О, не думай обо мне так плохо. Мне просто интересно, на что ты тратил время, вместо того, чтобы со мной пиво пить в подъездах.

– Один раз я все же согласился на эту авантюру.

Веду Аню к гардеробу. Обмениваем ее куртку на бирку.

Позади нас раздается возглас:

– Отрадно видеть, что даже работа бессильна разлучить вас!

Оборачиваемся. К нам шагает депутат Алексей Алексеевич Гаврилов. Помню, он просил называть себя Лешей. Но мне хватает ума попридержать это имя до следующего похода по злачным местам.

– Здравствуйте, Алексей, – мне даже не нужно силой растягивать улыбку – она уже сама оттяпала себе пол-лица. Ведь собутыльников встречают со всей теплотой.

– Здравствуй, Евгений! Здравствуй, Айлин!

– Можете называть меня Аней.

– Это твое имя на эту неделю?

– Нет, – хихикает Аня. – Это мое единственное настоящее имя.

– Замечательно! – депутат чуть ли не подпрыгивает. – Давайте же как-нибудь отпразднуем возвращение к настоящему имени! Так сказать, возвращение к истокам.

Немного смущенные, соглашаемся.

К нам подходит Диана. Одета она в темно-синее платье, которое струится по гибкому телу. На ее голове тот же самый пучок, что был и при нашей первой встрече.

– Здравствуйте, Алексей Алексеевич. Вам с Евгением скоро открывать мероприятие, – вкрадчиво, как бы между прочим сообщает она.

– Уже идем, – депутат напускает на себя обычное выражение серьезной озабоченности, и мы спешим вслед за Дианой.

Всех сгоняют в большой зал. Аня остается в толпе, а нас с депутатом Лешей втискивают в ряд серьезнейших людей разного разлива. Рядом стоит стойка с микрофоном. Вскоре начнется так нелюбимая мною официальная часть. Если раньше я мог пропустить ее, то сейчас сам был вынужден подхватывать знамя пространных речей.

Первым к микрофону пускают депутата. Гаврилов много говорит про римлян. Уверен, многие из собравшихся в зале успели позабыть, что пришли в музей, а не на лекцию по античной истории. Еще больше говорит Акуленко. Свою речь он посвящает неразрывной связи бизнеса и искусства. Уверен, его слова о том, что бизнес – это тоже искусство, растиражируют завтра с утра все ведущие издания. К микрофону выходят еще несколько то ли коммерсантов, то ли художников – кто их разберет, – но только Воронцов затрагивает главную тему выставки и говорит, как просто самому стать копией своего таланта.

Меня выпускают к толпе самым последним. Оно и к лучшему – пока слушал чужие речи, вспомнил свою, которую в растерянности забыл. С самого начала я объясняю, почему именно мое имя указано в выданных буклетах с припиской «организатор выставки», хотя до этого оно звучало в новостях про разгром выставки Максимова. Нет, я говорю не про сытое место, которое предложил Акуленко. И не про месть Максимову и бывшему начальнику. Я говорю про шанс разобраться во всех передрягах, в которые угодило искусство в последнее время. За этими словами следуют пересказ концепции выставки и благодарности.

Всё. Отстрелялся.

Диана объясняет всем ход проведения выставки и обещает предоставить несколько экскурсоводов.

Илья берется сопровождать всех випов, к которым присоединяются ребята с района, а я решаю провести персональную экскурсию для Ани. Но путь нам преграждают мои недавние знакомые – фээсбэшники Арсений и Тоха.

– Евгений, можно задержать вас ненадолго? – ласково спрашивает Арсений.

– Из ваших уст приятно слышать, что задерживать вы собираетесь ненадолго, – приторно-сладко произношу я чуть ли не нараспев.

Мы отходим в сторону.

– Мы рады, что вы осознали все ошибки, – Арсений похлопывает меня по плечу.

– Да… – киваю я, не понимая, о каком именно осознании идет речь.

– Будьте уверены, мы отразим ваше раскаянье в рапорте. В вашем личном деле оно тоже найдет отражение.

– А что именно вы в нем напишете? – задаю вопрос в надежде узнать, как именно я раскаялся.

– Напишем как есть: «Евгений Куликов в должности организатора выставки намеренно разместил экспонат под названием „Слив протеста“. Экспонат представляет собой унитаз, на стульчаке которого буквой „V“ расположена туалетная бумага. Любой посетитель выставки может сесть на унитаз, надев на себя пластиковую маску Гая Фокса. Таким образом, человек, сидящий на унитазе, воспринимается зрителями оппозиционным лидером, который осуществляет процесс предательства своих сторонников и идей. Данный экспонат обладает мощным деморализующим эффектом, оказываемым на рядовых сторонников протестов».

Пока Арсений зачитывал текст будущего рапорта, я задержал дыхание. Теперь выдохнул. Что сказать, не знаю. Спорить глупо, а соглашаться – еще глупее.

– Признаюсь, я очень рад, что вы, Евгений, встали на путь исправления. После нашей первой встречи… я проникся к вам симпатией. Да и Тоха тоже.

Тоха утвердительно мычит.

– Вы поэтому погнались за мной в прошлый раз? Вам собутыльника не хватало? Наверное, удобно так работать – если не с кем выпить, компанию можно доставить на допрос.

Мой голос под конец срывается. Запоздало улыбаюсь.

– Нет. Что вы? – глаза Арсения округляются. – Мы хотели надавить на вас, чтобы вы отказались от участия в выставке. Нет, не по своей инициативе, конечно. Приказ начальства. Оно же сообщило, где вас можно найти. Но, как мы видим, все опасения были напрасны.

Все, с меня хватит.

Я прощаюсь с фээсбэшниками и возвращаюсь к Ане.

Вместе с подругой мы проходим по всем залам. Экскурсоводы тараторят, спеша раскрыть публике все тайны отечественного современного искусства. Их окружили и внимают, как пророкам. Некоторые гости бродят в одиночестве, словно отступившие от истины ариане.

Выставка как механизм. Стоит ее немного подтолкнуть, и расставленные по местам детали начинают крутиться сами по себе.

У картины Тани подруга задерживается. Она крутит головой, словно надеясь рассмотреть что-то скрытое за холстом. Нисколько не удивляюсь, что именно эта работа понравилась ей больше всего. Про остальные экспонаты Аня скромно говорит, что «не совсем поняла». Однако уловом с выставки – фотографиями, где она с мастерством модели позирует на фоне разных работ, довольна. Видимо, чтобы подразнить меня, воодушевленно замечает, что теперь сможет сменить аватарку на сайте знакомств.

Аня уходит, обняв на прощанье, а я остаюсь в особнячке с ребятами до глубокой ночи. Проводив последнего гостя, мы закрываемся и достаем из закромов бутылки разной стоимости и градусности. Я быстро набираюсь творческими порывами и начинаю искать Диану, сам до конца не разобравшись, для чего. Илья выбивает из меня весь запал. Говорит, что Диана сбежала почти сразу после окончания мероприятия. Мне остается обнимать этого ветерана выставок. Пока прижимаю его к себе, поучаю всех, что хорошая выставка начинается с бара, где в собутыльниках оказываются замечательные люди. Илья вырывается и произносит тост в мою честь. Заканчивает речь пожеланием провести еще десяток выставок. Радостные крики кружатся в громогласном хоре.

Утром мой беспробудный сон потрошит звонок. Я очухиваюсь на бескрайней кровати. Долго не могу сообразить, куда меня вышвырнуло этой ночью. В последнее время я привык находить себя на узком диване в гостиной комнате, а тут безбрежный океан матраса. Потом вспоминаю, что диван остался в покинутой квартире Тани. Сейчас у меня своя квартира. Точнее, служебная. В ней-то я и оказался.

Тянусь за телефоном. Звонит Данил.

– Слушаю, – мой голос словно скользит по наждачной бумаге.

– Евгений, с этого дня ты сам по себе.

Я пытаюсь понять, что говорит Данил. Слова никак не хотят собираться в одну осмысленную фразу.

– В смысле?

– Акуленко попросил позвонить тебе и сказать, что разрывает с тобой прежние договоренности.

– Но почему?

– Не трудно догадаться. Или ты еще не в курсе происходящего? Ты спишь еще? Давай вставай и читай новости.

Господи, почему они всегда скрываются за новостями? Почему за них всегда говорят заголовки? Сами они не могут все высказать в лицо?

– Уже появились рецензии на выставку? – догадываюсь я.

– Да. Они разгромные.

Я ничего не чувствую. Словно слушаю разговор двух незнакомцев о неизвестных мне вещах.

– Хорошо. Я прочту.

– Выставка закроется через неделю. Тебе там незачем появляться.

– Понятно.

– И еще, Евгений. Из квартиры тебе тоже нужно будет съехать.

Рука с телефоном бессильно падает на кровать.

Приехали. Приплыли. Прилетели…

Я перекатываюсь к краю и валюсь на пол. Прямо перед моим лицом оказывается морда Пима. Он лапой тычет мне в лицо, проверяя, не помер ли я. Но ведь кот остался на прежней квартире. Успеваю убедить себя, что мне приснился сон с выставкой, корпоративными войнами и расставанием с Таней. Потом вспоминаю, что кота я приютил на время, а все прочее мне не приснилось.

Встаю и, шатаясь, тащусь в душ. Прячась от тугих струй, я прижимаюсь ко дну джакузи. Ложусь ничком и жду, пока похмельную тяжесть смоет. Бесполезно.

Вылезаю и, накинув на плечи полотенце, иду заваривать чай. Рядом с дымящейся кружкой ставлю ноутбук.

Неужели все так плохо?

Листаю новости.

«КРИЗИС В ОТЕЧЕСТВЕННОМ ИСКУССТВЕ ИЛИ В КОМПАНИИ АКУЛЕНКО?

…Покидая выставку, почти все гости приходили к одному выводу – они стали свидетелями провала. Мнения расходились лишь касательно причины столь фееричной неудачи. Некоторые посетители были уверены, что выставка вышла такой пресной по причине кризиса в современном отечественном искусстве. Сторонники этой версии считают, что художники оказались в плену устаревших на Западе идей, а поэтому удивить они попросту не способны. Другие придерживаются не столь категоричного мнения. По их мнению, российские художники не такие уж беспомощные. Они возлагают всю ответственность за провал на организаторов, а точнее – на компанию известного бизнесмена Виктора Акуленко. По их мнению, крупный магнат руководствуется в работе подходами, которые использовали еще в нулевых, а современные тенденции он не учитывает. Это сказалось и на проведении вчерашнего мероприятия. Эту точку зрения разделяет другой крупный бизнесмен, Дмитрий Максимов…»

«ЭКСКУРСИЯ ПО НЕУДАВШЕЙСЯ ВЫСТАВКЕ ВИКТОРА АКУЛЕНКО

…Вчерашний журналист Евгений Куликов явно не справился с задачей организатора выставки. В своей вступительной речи он объяснил проделанную им работу желанием разобраться в современных трендах искусства. К сожалению, ему это не удалось. Об этом свидетельствует и неудачный подбор экспонатов, и их беспорядочное расположение. К примеру, картина Татьяны Огорёвой „Отражение“, выполненная в спокойной изобразительной манере, воспринималась лишней посреди буйства современного искусства и никак не вязалась с темой выставки. Даже работы прославленного Петра Воронцова не смогли спасти выставку. К слову, название выставки „Реприза“ в действительности не обманывает – организаторы повторили все то, что хорошо знакомо нам, но справились с этим намного хуже своих предшественников».

«КАТАСТРОФА ХУДОЖЕСТВЕННОГО МАСШТАБА

…Помимо Воронцова, публику смог удивить молодой и амбициозный художник Максим Отрадный. Посреди зала он осмелился выставить унитаз. И за это ему сулят лавры второго Дюшана. Вы спросите почему? Давайте разберемся, чем эта работа выгодно отличается от остальных».

Все, с меня хватит.

Захлопываю ноутбук.

Ничего не понимаю. Выставка получилась ничем не хуже прочих. Да, слабые стороны есть, но мы попытались превратить их в сильные: молодые и неопытные авторы смогли окинуть свежим взглядом стоящую перед нами задачу и предложить нестандартные решения, а отсутствие большого количества громких имен подарило посетителям возможность увидеть нечто новое. По крайней мере, в этом меня убеждала Диана.

Надо позвонить ей.

Хватаюсь за телефон. Гудок за гудком сжимают мою голову. Надо найти таблетки… Ах да. Их нет. Все они остались у Тани.

Не дождавшись ответа, сбрасываю.

Ну и что делать дальше?

В растерянности хожу по комнатам. То и дело нахожу себя в разных концах квартиры, не понимая, как я здесь оказался. Следом за мной бегает Пим. Он словно безмолвно спрашивает, куда я дел Таню.

Берусь собирать вещи, но быстро обнаруживаю, что я не успел распаковать сумки.

Не желая дать мыслям нагнать меня, выхожу на улицу под предлогом купить таблетки. Снег валить перестал и успел подтаять. Перемешивая ногами слякоть, выхожу со двора. Из-за угла показывается дом с мерцающим зеленым крестом на первом этаже. Почти дохожу до него, когда слышу телефонный звонок. Оказывается, Диана решила перезвонить.

– Я думал, ты за границу сбежала.

– Не мне, а тебе нужно бежать.

– Меня сейчас ни одно государство не пустит в страхе за свое культурное наследие.

– И то верно, – голос у Дианы холодный, отстраненный. – Давай встретимся. Надо переговорить.

Я соглашаюсь, но все же захожу за таблетками, одну из которых проглатываю прямо в аптеке.

Встречаемся у особнячка. Несмотря на то, что еще день, посетителей внутри много. Видимо, спешат приобщиться к самому громкому провалу в культурной жизни города.

Киваю подошедшей Диане на посетителей, которые бродят за широкими окнами:

– Знаешь, а ведь еще вчера я ощущал некое родство с этой выставкой, а сейчас она больше принадлежит им, чем мне. Меня даже могут не пустить внутрь.

– Зря ты так считал, про родство…

– Это почему же?

Отвечает Диана не сразу. Мы отходим от особнячка и двигаемся вдоль дороги. Улица притихла. Впала в оцепенение под серым покрывалом из снега и грязи. Машины проезжают редко и как-то неохотно крутят колесами.

– Ты, вероятно, думал, будто от тебя что-то зависит. Считал, что можешь влиять на ход подготовки, – наконец говорит Диана. – Но это не так. Все решения принимали за тебя. Именно я утверждала авторов, по моим указаниям готовили залы, даже шампанское – и то выбирала я. Твой Илья хоть и пытался мямлить против, но его я быстро обрывала. А согласовывала я все с моими нанимателями.

Я сглатываю.

– Ты хочешь сказать, что к выставке я не имею никакого отношения?

– Ты лицо выставки. Точнее, пустая оболочка, которую натянули на очередной проект Акуленко. Ты лишь бренд.

– Реприза… – я вспоминаю слова Дианы.

– Что?

– Но ведь я предложил концепцию выставки, – возражаю я.

– Концепция для успеха не важна.

– Что же важно?

– Пиар, знаменитости, связи, деньги – всё как и везде, – Диана горько усмехается.

– Всем этим занимался Акуленко. По-твоему, настоящий организатор выставки – это он?

– Нет, – Диана качает головой.

Я в растерянности моргаю.

– Тогда кто же?

– Максимов.

Еще раз моргаю.

– Это как?

– Он принимал все решения, а я их выполняла.

– Ты… ты работала на Максимова?

– Да. Я решила, что это предательство наконец отделит меня от Акуленко. Когда он меня к себе вызвал и обрисовал задачи, я поняла, что это мой шанс доказать себе, что я ему ничего не должна. Шанс начать свою и только свою жизнь! А еще показать этому снобу, что люди не всегда ведут себя так, как он того желает. Он ведь и тебя использовал. Ему было все равно, что с тобой будет в случае неудачи. Ему было все равно, что ты потеряешь самого себя, пока работаешь на него. Все решения принимались бы за твоей спиной, а тебя кидали на их исполнение. Хотя, конечно, если ты мечтал стать мальчиком на побегушках, тогда извини, что все обломала.

На меня наваливается тяжесть. Ноги едва переставляю. Утихшая боль вновь начинает скрестись в голове.

– Значит, ты и меня спасла? – я, словно кинжалом, размахиваюсь злобой перед собой. – Как благородно с твоей стороны.

Диана останавливается, разворачивает меня к себе и цепляется взглядом.

– Послушай, Женя. Спустя пару лет работы на Акуленко ты бы из себя ничего не представлял, что бы ты о себе ни думал.

Я не выдерживаю взгляда Дианы. Вспыхнувший гнев вдруг затухает.

– Я и сейчас из себя ничего не представляю, – бормочу я, уставившись в землю.

Плечо обжигает болью – Диана заехала по нему кулаком.

Сколько в ней силы, оказывается.

Я с недоумением таращусь на нее.

– Ты, парень, чего раскис? – Диана хмурится примерно так же, как училка, недовольная ответом на вопрос. – Тогда на выставке Максимова мне показалось, что ты готов послать к чертям собачьим весь мир, а сейчас скулишь, как шавка побитая. Я же тебе решила все рассказать, чтобы ты не винил себя в провале. Это зависело не от тебя.

– Ну вот, сначала сказала, что выставка не моя, а теперь говоришь, что и ее провал не мой, – ухмыляюсь я.

– У пациента прощупывается сарказм. Мы спасли его.

Идем дальше.

– Если честно, я хотела, чтобы из игры ты выбыл раньше, – Диана продолжает свои признания тоном, которым обычно пересказывают свой скучный день. – Это я навела тогда на тебя ФСБ после крестин.

– Меня же тогда чуть не пристрелили!

– Знаю. Но я же не знала, что Максимов тоже пошлет за тобой своих людей.

– Слабое оправдание.

– И раз уж я в этом призналась, могу сказать, что планировала настроить против тебя всех ребят, но после того, как ты набил морду Сергею, решила отказаться от этих планов.

– Ну и сука же ты…

– Давай пока без комплиментов. Дождись, пока я закончу. Я ведь специально подбирала в качестве авторов малоизвестных неудачников, а ваши с Ильей удачные варианты браковала. Только Воронцову не смогла отказать. Вы с ним связались сами, а послать его я не могла. А этого вашего шизанутого я с радостью приняла в наши ряды.

Сука, сука, сука…

– Я наперед знала все слабые места, – продолжает Диана. – И все они были перечислены в заготовках разгромных статей еще до открытия выставки.

Каждое слово дается Диане легко. Лицо ее остается неизменным. Я вспоминаю маску, найденную у нее дома.

– Ну вот теперь можешь ударить. Не смотри, что я девушка. Я никому не скажу, – Диана заканчивает и будто ждет овации или смех, как если бы она рассказала анекдот.

Толкнуть бы ее в слякоть, но я почему-то не зол на нее. Может, я попросту не способен злиться на обладательниц милого личика и стройных ножек? Отчасти, возможно, это так, но не только поэтому…

– Считаю, самым лучшим решением будет напиться, – произношу я.

Оказывается, мы почти дошли до зачарованного дома, где я недавно жил. Значит, рядом есть бар, где мы с Воронцовым пили. Туда и направляемся.

К своему удивлению, среди редких выпивох в зале я узнаю сына профессора – Колю. Он сидит один перед бутылкой и книгой. Решаем разбавить его компанию. Завидев нас, он слезает со стула, крепко пожимает мою руку и с почтением кивает Диане. Ей я представляю Колю как нацбола в отставке. Он возражает, заверяя, что бывших нацболов не бывает. Усаживаемся за столик, и я обращаю внимание, что на книжке Коли красуется название «Ум и пустота».

– После того, как ты привел меня сюда, я часто стал захаживать в это место. Благо устроился грузчиком на склад. Теперь денег на выпивку хватает, – объясняет Коля.

Звонит Илья.

– Неудачникам нужно держаться вместе, – радостно уверяет он. – Давай смаковать наше грандиозное фиаско! Подбадривать себя я предлагаю сначала пивом, а там как пойдет.

Я смеюсь и признаюсь, что мы были вынуждены начать без него. Илья нисколько не обижается и обещает мигом примчаться. Слово свое он держит и сваливается на нас, лучезарный, еще до того, как Коля успевает ответить на волнующий меня вопрос – это ум в пустоте или пустота в уме.

После пары бутылок я убеждаюсь, что с этой компанией я был бы рад встретить конец света. Илья острит, Коля рубит, Диана сначала подначивает, а затем невинно улыбается. И тут я начинаю рассуждать.

– Один писатель недавно сказал мне: «В жизни самое главное – умереть самим собой». Прожить не свою жизнь не так страшно, как позволить другим поставить точку вместо себя.

Хоть я и говорю тихо, едва слышно в заполнившемся людьми баре, вся компания сразу умолкает. В их глазах застывают страх и недоумение. Улыбки сползают с лиц. Все в напряжении вытягиваются. Бог знает, что они подумали в этот момент.

– Выставку хотят закрыть без нашего участия. Я предлагаю не дать совершиться этому.

Все переглядываются и оседают в облегчении.

– Но как нам это сделать? – спрашивает Илья.

– Знаете, почему выставка еще может проработать неделю до официального закрытия, хотя ее уже разнесли? Потому что к ней продолжают относиться как к выставке.

Коля смеется.

– А ты еще говорил, что это ламы выражаются мудрено.

– Сейчас я все объясню, – я щурюсь, пытаясь не стать буддистом, пока подбираю слова. – Выставку формируют презентуемые работы. А если речь идет об абсурдном современном искусстве, работы обладают статусом произведения искусства лишь до тех пор, пока они находятся на территории музея. Если они оказываются вне границ музея, их статус размывается. Они уже не такие гениальные творения. Например, толчок, влюбивший в себя всех критиков, не будет восприниматься так серьезно вне границ музея. А без наличия художественных работ нет и выставки.

– Кажется, я понял… – после долгого молчания выдавливает Коля. – Ты хочешь сжечь музей!

Диана и Илья с ужасом взирают на меня.

– Что?! Нет! – выкрикиваю я и тут же сгибаюсь в приступе смеха. Все остальные тоже нервно хихикают.

Чтобы окончательно убедить окружающих в своем благоразумии, я рассказываю о задуманном.

После посвящения всех в мой замысел я обращаюсь к Коле.

– Коля, ты же понимаешь, что можешь остаться здесь. Тебя ведь не выставляли с выставки, над которой ты работал.

– В прошлый раз ты вписался за меня, так что сейчас я просто не могу остаться в стороне.

– А ты, Диана, уже добилась своего. Думаю, тебе незачем так подставляться.

Илья с непониманием смотрит на нас – он так и остался в блаженном неведении о подлинных целях Дианы.

– Успех нужно закрепить, – в задумчивости произносит Диана, опустив взгляд и водя пальцем по столу.

– Илья…

– Иди ты к черту, – перебивает меня Илья. – Я не могу пропустить такой перформанс.

Мы вскакиваем и направляемся к выходу. И тут я понимаю, что стал свидетелем вмешательства судьбы в дела смертных: перед нашим носом распахивается дверь – и в бар вваливается Воронцов.

– Оба-на! Дорогие мои! Знал бы я, что встретимся, не начинал бы пить без вас! – восклицает Воронцов, распахивая руки.

Он всех поочередно заключает в объятия. Диану обнимает дольше всех. При этом нашептывает ей что-то на ухо. Я подавляю в себе невесть откуда взявшееся желание отпихнуть его.

– А куда это вы собрались, ребятишки? – спрашивает Воронцов, сгребая нас в кучу и заталкивая обратно в бар.

Закрытие выставок обычно проходит при участии именитых художников, и, желая завлечь Воронцова на наше спонтанное мероприятие, я рассказываю ему все. Он кивает и покачивается. А еще щурится, словно пытаясь не столько расслышать мои слова, сколько рассмотреть их.

– Гениально… – бормочет он, а затем выкрикивает: – Гениально!

Воронцов хлопает руками по моим плечам.

– Выдвигаемся! Возьмем этот музей на абордаж, как настоящие пираты! У меня как раз ром припасен.

Он достает из-под куртки янтарную бутылку. Со скрежетом скручивает крышку, опрокидывает в себя несколько глотков и протягивает нам. Первым пиратской бравадой прельщается Илья. Его примеру следуем и мы с Колей. Лишь Диана морщится и мотает головой, не желая взойти на борт и разбиться с утра о скалы тяжкого похмелья.

Наша команда флибустьеров, рассекая грязь, быстро достигает цели. Мы тормозим напротив закрывшегося особнячка. За окнами уже не бродят посетители. Вместо них непроглядная темень. Она такая плотная, что можно подумать, будто вдоль стекла возвели еще одну стену, чтобы не дать никому пролезть внутрь.

– Черт, а на чем писать-то? – я вдруг осознаю, что мой план имеет ряд пробелов.

Коля раскрывает книгу и вырывает лист.

– Не особо ты ценишь свое учение, – я с удивлением принимаю частицу буддистской мудрости.

– Наивысшее выражение теории заключено в практике, – парирует он.

– Так, а писать чем?

Диана протягивает маркер.

– Что? Первая заповедь уличных художников гласит так – всегда носи с собой маркер, – отвечает она на удивленные взгляды.

Пока все складывается так, будто нас ждет успех.

Я подхожу к дверям особнячка, прижимаю к ним лист книги и пишу на нем маркером.

– А жвачка у кого-то есть? – оглядываюсь я.

– Первый раз вижу, что к беседе с ментами подходят так щепетильно, – ухмыляется Коля.

– Да нет же. Мне для другого. Ну?

Жвачка находится у Дианы. Я разжевываю пару пластин и прилепляю их к листу.

– Все готово. Можно приступать.

Я захожу в социальную сеть и начинаю прямую трансляцию. Затем передаю телефон Диане, чтобы та продолжала съемку. К моему мобильнику она добавляет свой – снимает с двух рук. Тем лучше, ведь у нее всяко больше подписчиков.

Я обращаюсь к двум вытянутым мобильникам, пытаясь представить за ними невидимых зрителей.

– Сегодня я, как организатор выставки «Реприза», объявляю о ее закрытии. И закрывать мы ее будем вместе с музеем.

Леплю лист книги на табличку у двери и подзываю Диану, чтобы она сняла поближе надпись на нем. Теперь на экранах всех зрителей должна проплыть надпись «НЕ МУЗЕЙ».

– Мы объявляем, что отныне это здание не является музеем. Больше его статус не освящает выставленные экспонаты. Они выпали из области художественного восприятия, а значит, утратили право заведомо признаваться произведениями искусства. Теперь только зритель может разглядеть художественную ценность в представленных на обозрение работах. А до этих пор – залы этого особняка сплошь забиты хламом!

Как мы и договаривались заранее, Коля и Илья оторвали от земли каменную урну и с разбега швырнули ее в окно. Раздается дребезг. Пожалуй, он оказывается куда более громким, чем я ожидал.

– Вперед! За свободное искусство! – кричит Воронцов и кидается в разбитое окно.

На мгновение все мы в оцепенении замираем. План такого не предусматривал.

Этого обезумевшего художника еще можно успеть вытащить. Или смыться без него. Но тут Коля тоже запрыгивает внутрь:

– За свободное искусство! – вопит он.

Этот боевой клич подхватывает Илья и рвется за ним.

Мы с Дианой в растерянности переглядываемся, но тут она хитро ухмыляется и бежит за ребятами. Глухой удар сердца сбрасывает с меня испуг. По телу разливается тепло и, дойдя до звенящей башки, оборачивается смехом. Я хохочу. Понимаю, что это и есть мой клич. Смех напирает с большей силой, и я бегу за остальными в темноту.

Спрыгиваю на пол. Под ногами скрипит стекло. Отовсюду слышится, как ухают удары и плещется звон разбитого стекла. Я бегу в зал с унитазом. Пробегаю мимо Воронцова, который разрезает свои полотна разбитой бутылкой, мимо Ильи, скачущего на чем-то дико скрипящем, и мимо Дианы с Колей, с хохотом тянущих картину с двух концов. Вот и унитаз. Сияет гордо в холодном свете уличного фонаря. Я подхожу и ногой опрокидываю его. Он гулко валится набок. Маска Гая Фокса, лежавшая до этого на бачке, скользит по полу.

Мы рвем, ломаем, топчем, пинаем, швыряем, разбиваем.

К приезду ментов мы успеваем расправиться со всеми экспонатами. Щадим лишь Танину картину.

Я стою в разгромленном зале и смотрю, как красные и синие блики мигалок проносятся по стенам, загораясь от соприкосновения с осколками. Когда я отдышался, понял, что внутри меня не осталось ничего. Все высмеял, отхаркал, откашлял. Меня переполняет пустота. Та, что простирается над недавним полем брани. Та, что заполняет собой безграничный горизонт, предстающий перед глазами альпиниста на покоренной вершине. Та, что плещется в ночном небе, до которого, казалось, ты дотянулся.

Ко мне подходит Диана. Она берет меня за руку. Оборачиваюсь к ней. Мы встречаемся взглядами. Вдруг понимаю, что эта девушка – самый близкий мне человек. Она, едва прищурившись, кивает.

Вместе с ней мы видим, как темные силуэты бегут к нам, закрывая цветные блики.

Сжимаю ладонь Дианы. Что бы дальше ни произошло, я уверен, что сотворил нечто по-настоящему свое.