Он молчал, и сердце болезненно сжалось.

— Когда?

— Пока не знаю.

— Почему?

Его взгляд скользнул к раскрытым ладоням.

— Моё время здесь подходит к концу.

— Кто так решил?

— Все.

Я сразу представила госпожу Лису, мужчину с вороном и женщину у окна. Наверняка существовали и другие.

— А чего хочешь ты?

Он поднял глаза.

— Остаться.

Слово легло между нами, согревая и пугая одновременно.

— Тогда останься, — сказала я.

После токого тяжелого разговора, когда я уже возвращалась домой, на крыше храма сидел ворон. У красных ворот стояла госпожа Лиса. В глубине сада шевельнулись тени кодама.

А далеко-далеко, на вершине горы, ветер поднялся так резко, будто кто-то древний и гордый сжал крылья. Я почти ничего этого не видела. Я шла домой и улыбалась. Потому что на моих пальцах всё ещё оставался холод его прикосновения.

Хару

В ту ночь он пришёл, когда дом уже уснул. За окном не шевелились ветви, вода под полом больше не журчала. Его шагов никто не услышал.

У стены он задержался надолго, вслушиваясь в её дыхание за деревом и стеклом. Расстояние давалось ему легче. Человеческое тело он освоил быстро, а находиться рядом с ней до сих пор было трудно.

Оконная рама поддалась без скрипа. Хару проник в комнату вместе с ночной сыростью. Акико спала лицом к бледному свету, подложив ладонь под щёку. Во сне её лицо теряло привычную настороженность и становилось по-детски беззащитным.

Хару остановился возле постели. Рука потянулась к её волосам, но он отвёл пальцы, не коснувшись. Потом наклонился и легко поцеловал её в лоб, оставляя это мгновение только себе.

Акико вздохнула во сне.

Хару сразу отступил от постели. Ещё недавно подобное можно было принять за случайность. Теперь он пришёл сюда сам, открыл её окно и склонился к ней, прекрасно зная зачем.

Акико

Счастье оказалось не таким как я представляла. Мама по-прежнему отсчитывала рис к ужину, бабушка ворчала из-за сырости, а лавка у храмовой дороги встречала запахом бумаги, туши, благовоний и чужих тайн.

У храмового пруда меня теперь ждало другое знание: стоило позвать Хару, и мой голос находил его. Порой он выходил из воды почти сразу, порой медлил так долго, что гладь темнела вместе с небом. Когда же он всё-таки возвращался, я встречала его у самого берега.

— Ты снова пропал.

— Я был рядом.

— Где?

Хару опускал взгляд к воде.

— Учился оставаться.

Смысл его слов открывался мне постепенно. Человеческое тело требовало постоянного внимания: земля держала его по-другому, воздух иначе наполнял лёгкие, собственным рукам приходилось заново учиться привычным движениям. Каждый день, прожитый им на берегу, был выбором ради меня.

И всё равно он приходил ко мне.

К концу лета слухи становились всё страшнее. Императорские войска приближались, Айдзу готовился встретить их с оружием, а замок Цуруга — выдержать то, что надвигалось вместе с ними.

Взрослые понижали голоса, когда говорили об этом. Отец больше не убирал меч далеко, мама подолгу стояла перед алтарём, бабушка перебирала чётки быстрее обычного, стараясь молитвами удержать привычный мир.

Первым ударил колокол за храмом. Следом отозвался другой. Через несколько мгновений к набату присоединились крики.

Я выбежала во двор. Над крышами пылало красное небо, по улицам текла обезумевшая толпа. Люди прижимали к себе самое дорогое, звали близких, срывали голос, пытаясь перекричать огонь.

— К храму! — донеслось из переулка. — Все к храму!

Мама ждала меня. Я уже направилась к ней, но вспомнила внука госпожи Тамуры. После смерти матери мальчик остался у бабушки, а его отец пропал вместе с северным отрядом.

В общей суматохе никто не сомневался, что ребёнка успели увести в безопасное место. Потом я увидела его в окне соседнего дома — бледное лицо за стеклом, неподвижный взгляд.

Я побежала прежде, чем страх успел меня остановить. Когда чужая жизнь оказывалась под угрозой, со мной всегда происходило одно и то же: сначала я действовала, обо всём остальном думала позже.

Я пересекла двор бегом. Мама закричала вслед, бабушка звала меня по имени, пытаясь вернуть.

Дом госпожи Тамуры стоял возле самого канала, ниже остальных построек. Огонь ещё пробирался по стенам, дым уже заполнил комнаты. Я разбила боковое окно, рассекла локоть о раму и полезла внутрь. До мальчика добралась, задыхаясь. Он сидел в углу и прижимал к груди деревянную лошадку.

— Идём. Скорее.

Он вжался в стену.

— Там огонь.

— Я знаю.

— Мне страшно.

Страх обжигал и меня. Но со мной был ребёнок, которому больше не на кого было рассчитывать. Мне хватило этого, чтобы двигаться дальше.

Я подхватила его и полезла назад. За окном улицу уже поглотили пламя, дым и вода. Жители тянули от канала вёдра, сбивали огонь мокрыми циновками, уводили детей к храму. После дождей течение поднялось к самым мосткам и тащило за собой грязь, щепки и обломки крыш.

Я спустилась на мокрые камни. Позади с грохотом обвалилась балка. Мальчик закричал. Нога поехала по скользкой поверхности, но чья-то ладонь успела крепко обхватить моё запястье.

Хару стоял по пояс в воде. Мокрая косодэ прилипла к телу, волосы выбились из ленты, лицо на фоне дыма побелело. Его рука удерживала меня без колебаний.

— Я велела тебе прийти завтра, — всхлипнула я.

Его взгляд стал тёмным.

— Для глупостей ты всегда выбираешь худшее время.

— А ты всегда приходишь.

— Да.

Одно короткое слово вместило в себя больше всех писем, которые когда-либо оказывались в моих руках.

Хару подхватил мальчика и передал его мужчине, добравшемуся до нас со стороны храма. С берега уже летела верёвка. Людские голоса тонули в треске дерева и грохоте воды.

До ступеней оставалось всего несколько шагов, когда течением принесло оторванный настил. Размокшие доски ударили меня под колени. Земля ушла из-под ног, вода накрыла с головой.

Я открыла глаза. В мутной глубине кружились лепестки сакуры. Конец лета здесь выглядел ошибкой. Розовый лепесток прошёл рядом; я протянула руку, но течение выхватило его прежде, чем пальцы успели коснуться.

Хару появился передо мной. Его лицо не изменилось, а за спиной расправилась огромная текучая тень. Вода следовала каждому его движению, продлевала его руки, текла вместе с ним.

Он схватил меня и потянул к поверхности. Холод не отпускал.

На дне стоял синигами. Перед смертью тайные имена, казалось, больше не нуждались в объяснении. Он смотрел спокойно, с печалью во взгляде. Его неподвижная фигура обозначала место, где человеческая дорога заканчивалась.

Хару повернулся к нему. Течение взметнулось вокруг нас, и сквозь воду прошло беззвучное слово.

«Нет», он произнёс его всем своим существом.

Синигами ответил без слов.

«Её время пришло».

Хару крепче ухватил меня за руку. Страх впервые проступил на его лице, лишив его привычного самообладания.

Я попыталась позвать его, но вода хлынула в рот.

Хару рванул меня сильнее. Мир раскололся белой вспышкой. Течение пошло вспять, ломая привычный ход реки. Доски, камни, грязь и горящие щепки разлетелись в стороны. Над головой прорвалась поверхность. Дождевые капли повисли в воздухе, а люди на берегу перестали двигаться и подняли лица.

Вода швырнула меня на храмовые ступени. Вокруг поднялись крики. Мама бросилась ко мне, бабушка рухнула на колени. Меня скрутил кашель. Тело сводило болезненными судорогами, горло жгло после воды, каждый вдох отдавался болью в груди. На языке остались грязь и дым. Воздух вошёл коротким, рваным глотком.

Хару держал меня на коленях, одной рукой поддерживая спину, другой — плечи. Пальцы крепко удерживали мокрую одежду, не позволяя мне выскользнуть.

Он склонился близко. Капли с волос падали мне на щёку, губы, шею. Его губы дрожали.

— Дыши.

Просьба прорвалась в голосе. Я попыталась вдохнуть, но грудь отозвалась новой болью. Хару положил ладонь поверх мокрой ткани у сердца. Холодные пальцы дрожали вместе со мной.

— Дыши, Акико.

Он наклонился ещё ниже, будто готов был отдать мне собственное дыхание. За его плечами плыло серое от дыма небо, и среди копоти снова кружилась сакура.

Я улыбнулась одними губами.

— Сейчас… конец лета.

— Береги силы.

— Хару…

— Ты останешься.

Слова прозвучали жёстко, почти сердито, и лишь сорвавшийся голос выдал его. Вода у подножия ступеней поднялась тонким кольцом, отрезая нас от остальных. Люди попятились. Одни сложили ладони в молитве, другие спрятали лица.

До меня доносилось только его сбившееся дыхание и далёкое карканье ворона. На крыше храма стоял тэнгу. У ворот замерла госпожа Лиса. Под деревом дрожали листья, укрывая кодама. В дыму белела Юки-онна. Они пришли молча и теперь смотрели, сохраняя странную, торжественную неподвижность.

— Хару… Они пришли за тобой?

— Пусть.

Он вновь склонился ко мне. Под его ладонями вода засветилась и потянулась тонкими нитями, будто он пытался стянуть ею разошедшиеся края моей жизни.

По телу разлилось тепло. Боль отступила, и перед глазами возникла старая река у холма, ива, плоский камень и маленькая девочка в светлом кимоно. На её ладони лежал лепесток.

— Я ведь уже ждала тебя у воды… правда?

Хару застыл.

— Акико?

Я подняла руку. Пальцы едва слушались. Он сам склонился к ним и прижался лбом к моей ладони.

Его кожа хранила привычный холод ранней воды, и сейчас этот холод удерживал меня крепче любого тепла.

— Ты всё время был рядом…

Я провела пальцами по его щеке, запоминая острую линию скулы, мокрые пряди у виска и каплю воды, растаявшую под моими пальцами.

Хару прикрыл глаза. Через мгновение его взгляд снова встретился с моим, и привычного спокойствия в нём уже не было. Боль проступила открыто, без защиты.

Память вернула мне то, о чём я забывала. Хару видел все мои жизни, пережил каждую мою смерть и встречал каждое возвращение. Между ними ему оставалось одно — ждать меня.

— Прости…

Хару резко качнул головой и поймал мою руку, когда она начала соскальзывать.

— Даже не думай.

В его тихом голосе звенела ярость, рождённая отчаянием. Дождь и пожар отступали куда-то далеко. Мама плакала рядом, бабушка читала молитву. Госпожа Лиса прикрыла лицо веером. Юки-онна отвернулась, словно знание будущего снова оказалось бесполезным.

У нижней ступени ждал синигами. Хару заметил его и прижал меня к груди.

— Я её не отдам.

Голос сорвался и стал чужим, глубоким, почти диким, я коснулась его запястья.

— Хару… хватит.

Он смотрел на синигами.

— Этого у меня не проси.

Пальцы на моей спине сжались. Я собрала остаток дыхания.

— Тогда выполни другую просьбу.

Его взгляд опустился ко мне. Наши лица разделяло несколько мгновений воздуха, и я чувствовала каждый его неровный выдох.

— Найди меня снова.

Он застыл, словно эти слова оказались тяжелее смерти.

Вода вокруг ступеней утихла. Дождь зашелестел тише, и весь мир будто склонился к нам, ожидая ответа.

— Я найду.

Он произнёс это почти шёпотом, и обещание прозвучало крепче клятвы.

— Даже если я всё забуду?

Его губы дрогнули.

— Особенно тогда.

Мне захотелось рассмеяться — как раньше, когда Хару впервые взял палочки и смотрел на них с достоинством воина, которому бросили вызов.

Вместо смеха из груди вырвался слабый вдох. На ладонь опустился лепесток сакуры. Вокруг горел город, дождь мешался с золой, воздух пах мокрым деревом, дымом и кровью. Летняя ночь хранила чужое цветение.

Лепесток оказался тёплым. Я сомкнула пальцы.

— Хару…

— Я здесь.

Он сразу придвинулся ближе. Его голос коснулся моего виска. Пальцы убрали с лица мокрые волосы — неловко и бережно, словно одно неверное движение могло причинить новую боль.

— Весна ведь короткая?

Лицо Хару дрогнуло. Он прикрыл глаза, и по щеке скользнула капля.

— Она возвращается.

Он прижал мою ладонь к своей щеке, заставляя запомнить этот холод, эту кожу, это мгновение.

Боль растворилась. Осталась его рука под моей спиной, запах дождя, серое небо и отчаянная сила объятий, которыми он продолжал спорить с миром.

— Тогда… до следующей весны.

Его пальцы сомкнулись на моей руке.

— Акико…

Я хотела ответить. Звук остался внутри. Я смотрела на него, пока его лицо не поплыло, словно отражение на поверхности реки. Потом мир тихо качнулся и стал водой.

Позже рассказывали, что в ночь пожара канал поднялся стеной и остановил пламя у храмовых ворот. Над водой видели огромную тень, похожую на дракона. Девушка по имени Акико умерла на руках у юноши, который исчез до рассвета. А в трещине между храмовыми камнями ещё долго лежал свежий розовый лепесток сакуры. Начало, снова принявшее облик конца.

#мидзучи #синигами #тэнгу #юкионна #кицунэ #кодама #духводы #сакура #айдзу #войнабосин #эпохаэдо #любовьсквозьвремя #перерождение #книжнаяцитата #книжнаяэстетика