Токио 2020 год

Самым непривычным в Юто была не красота и даже не его удивительная способность оказываться рядом именно тогда, когда я больше всего нуждалась в чьём-то присутствии. С ним исчезала необходимость подбирать слова. Хватало одного взгляда — и расстояние между нами становилось меньше.

Я стянула худи с плеча.

— Забери. Ты правда дрожишь.

— До дома дойдёшь в нём.

— А ты?

— А я взрослый мужчина.

— Взрослые мужчины тоже простужаются.

В уголках его губ мелькнула улыбка.

— Тогда принесёшь мне чай.

Я прищурилась.

— Это манипуляция?

— Соседская дипломатия.

Смех вырвался сам собой — тихий, усталый, но настоящий.

Вечер уже не казался таким тяжёлым. Дождь всё так же шуршал по асфальту, машины проезжали мимо, фонтан у супермаркета лениво перебирал струи, а рядом шагал Юто — без худи, зябко пряча руки в карманы и словно не замечая холода.

Айдзу на изломе эпох

В семнадцать детство осталось позади, а взрослая жизнь пока сидела неловко, как одежда, купленная на несколько лет вперёд.

Перемены я замечала по окружающим. Взрослые теперь дольше задерживали на мне взгляд, разговаривали строже, а порой проявляли непривычную мягкость. Одной весны хватило, чтобы во мне начали видеть девушку, за которую вскоре станут принимать решения: выбрать мужа, проводить в чужой дом, отпустить из семьи насовсем.

Во мне ещё оставалась та девочка, которая сидела под сакурой и собирала лепестки в коробочку из-под благовоний. С годами она напоминала о себе всё реже, но временами возвращалась.

Весна пришла с дождями. По утрам город затягивала серебристая морось, улицы пахли мокрым деревом, камнем, тушью, старой бумагой и цветами, готовыми раскрыться.

Закончив домашние дела, я уходила в маленькую лавку у храмовой дороги. Там продавали всё, что могло пригодиться для письма, молитвы или скромного подарка. Порой у порога появлялись усталые путники с мечами. Женщины приходили за белыми конвертами, храмовые служки — за красной нитью и благовониями.

В тот день дождь стих перед закатом. Хозяин задержал меня в лавке и поручил отнести к храму свёрток бумаги, таблички эма и красную нить. Знакомая дорога блестела влажными камнями, а притихший мир казался обновлённым, словно собрался с духом перед очередной вестью о войне.

За храмом шумел канал. Просветлевшая вода стремительно огибала камни, вспениваясь у краёв, и над её поверхностью плыло тонкое марево — тёплое дыхание остывающей земли.

У ворот раскрывались первые цветы сакуры. Лепестки трепетали на ветвях, готовые довериться ветру.

Возле храмового пруда мои шаги замедлились сами собой.

Дождь оставил после себя прозрачный воздух и мокрый блеск камней. Даже город звучал отдалённо, словно храмовая ограда отодвинула его суету. Я положила свёрток на ступень, присела у воды и погрузила пальцы в прохладную гладь.

— Ты здесь? — спросила я.

В семнадцать лет разговоры с водой казались детской причудой, из которой давно пора было вырасти. И всё же я приходила к пруду и опускала пальцы в прохладную, знакомую гладь.

— Скоро я стану бывать здесь реже, — прошептала я. — Маме нужна помощь по дому, а бабушка считает, что девушке моего возраста пора проводить вечера с семьёй.

По воде пробежала лёгкая рябь.

— Мне тоже этого не хочется, — призналась я.

Улыбка вышла слабой. Грусть уже поднялась внутри, тяжёлая и давящая.

Наверное, семнадцать лет начинались именно так: жизнь ещё толком ничего тебе не дала, а взрослые уже распоряжались твоими часами, привычками и свободой, будто всё это принадлежало им.

Я склонилась над прудом. С воды на меня смотрело вытянувшееся, непривычно серьёзное лицо. Мокрая прядь лежала на щеке. Маленькая Акико вряд ли признала бы в этой девушке себя.

По поверхности прошла рябь.

За моим плечом обозначился чужой силуэт. Я резко обернулась, и ладонь соскользнула с мокрого камня. Под старой сосной стоял юноша. Я не слышала, как он подошёл. Дождь словно привёл его сюда и оставил у пруда.

На нём были тёмная хакама, белая косодэ и старый дорожный плащ, пропитанный влагой. Волосы прилипли к вискам. По лицу нельзя было понять, удивляет ли его встреча у храмового пруда или он рассчитывал найти меня здесь.

Я всмотрелась в его глаза. Цвет самый обычный, но взгляд напомнил колодец, над которым невольно задерживаешься: воды внизу не разглядеть, а прохлада уже касается лица.

Он не отводил глаз. Так смотрят на дорогу, которую долго искали и наконец нашли.

— Простите, — первой заговорила я. — Вы меня напугали.

Он медленно моргнул, словно возвращаясь издалека.

— Я не хотел.

Тихий низкий голос шевельнул смутное воспоминание — так сквозь сон узнаёшь шум ночного дождя.

Я поднялась и крепче прижала к груди свёрток.

— Вы заблудились?

— Возможно.

Его взгляд скользнул к воде, темневшей между нами.

— Храм здесь, а дорога в город спускается с холма.

— Я знаю.

— Значит, дорогу вы нашли.

Он посмотрел на меня снова, и прежняя уверенность в его лице дрогнула.

— Похоже, что так.

Пора возвращаться. К ужину мама начнёт вслушиваться в шаги за порогом, а в бабушкином окне вспыхнет тёплый свет. Сумерки уже стягивали дорогу сероватой дымкой, и задерживаться у пруда с человеком, чьего имени я до сих пор не знала, становилось опрометчиво.

И всё же рядом с ним исчезало чувство случайной встречи. Казалось, он появился в тот самый миг, к которому я шла гораздо дольше, чем могла понять.

Я приблизилась. На его плече зацепился лепесток сакуры.

— У вас…

Он проследил за моим взглядом, однако лишь слегка нахмурился. Я потянулась и сняла лепесток. Кончики пальцев скользнули по ткани у самого плеча.

Он застыл — внезапно и глубоко, словно гладь пруда перед падением камня.

— Простите, — выдохнула я.

— Нет.

Слово сорвалось слишком резко. Он опустил взгляд и уже тише добавил:

— Извинения здесь лишние.

Жар коснулся щёк. Я уставилась на розовый лепесток в ладони, прячась за его хрупкой невесомостью.

— Сакура в этом году расцвела рано.

Он посмотрел на меня так, будто услышал совсем иное.

— Она всегда приходит к тому, кто ждёт.

Я вскинула взгляд. Он встретил его с растерянностью, словно фраза сорвалась помимо воли.

— Что?

— Так говорят.

— Кто?

Ответ растворился в тишине, влажной и глубокой, как сам пруд. Я двинулась вдоль берега, и он подстроился под мой шаг. Между нами лежала осторожная дистанция, однако близость воды делала её условной: стоило протянуть руку — и гладь будто сомкнула бы наши отражения.

Остаток разговора складывался медленно, из коротких ответов и долгих пауз. Незнакомец жил возле храма лишь недавно, а прежде, по его словам, обитал ниже, у реки. О себе он рассказывал с такой неуверенностью, словно пытался вспомнить чужую жизнь. Даже имени у него не оказалось — только слово, которым его когда-то называли другие. Мидзучи.

— Как же мне вас называть?

В его взгляде мелькнула растерянность — чистая, почти детская. Словно впервые он оказался здесь тем, кому предстояло обрести место в чужом голосе.

Ветер прошёлся по ветвям сакуры, и несколько лепестков закружились между нами. Имя пришло сразу, будто давно ждало своего часа.

— Хару, — сказала я. — Весна.

Он замер. Вместе с ним стих пруд: разгладилась рябь, остановились пузырьки у камня, застыло отражение цветущих ветвей. Даже лепестки поплыли медленнее.

Хару закрыл глаза, и по его лицу скользнуло чувство такой силы, что у меня сжалось сердце.

— Вам нравится?

Он снова посмотрел на меня. Во взгляде светилось узнавание.

— Нравится, — тихо ответил он, и голос его наполнился теплом. — Очень.

За храмом прошелестели деревья, хотя воздух оставался тихим. По спине скользнуло знакомое ощущение чужого присутствия. Кодама. На крыше каркнул ворон — чёрный силуэт замер на коньке, следя за нами с почти человеческим вниманием.

У дальней стены, на каменной ограде, сидела госпожа Лиса. В её улыбке на этот раз проступило редкое изумление, тронутое печалью.

— Ты знаешь их? — спросил Хару.

— Кого?

Он перевёл взгляд к ограде, на сером камне осталась лишь полоска солнечного света.

— Уже нет, — сказала я.

Хару чуть приоткрыл губы, однако слова так и остались между нами.

— Что ты такое?

Вопрос сорвался резче, чем я собиралась.

Он опустил взгляд к воде.

— Я не знаю.

— Как такое возможно?

— Очень долго я был водой.

Мне полагалось испугаться. Вместо этого внутри разлилось странное облегчение, словно какая-то часть меня давно ждала именно этих слов.

— Ты был рядом со мной? В тумане, в канале… тогда, когда я упала?

Хару молчал, а вода у его ног дрогнула от лёгкой ряби.

— Это был ты?

— Да.

Я сжала лепесток в ладони.

— Почему?

Хару поднял на меня взгляд. Вечерний свет скользнул по его лицу, смягчил резкие черты, задержался в мокрых волосах. В неловко застёгнутом плаще, с этой серьёзностью во взгляде он вдруг показался совсем юным.

— Ты всегда возвращалась, — сказал он. — И я это помнил.

Ответ прозвучал так просто, что я рассмеялась. Легко, без всякой причины, как смеются дети, когда мир внезапно перестаёт казаться тяжёлым.

Хару смотрел на меня с изумлением, словно увидел чудо.

— Что тебя так развеселило?

— Ты говоришь с таким видом, будто тебе открыты все тайны мира, а потом спокойно признаёшься в собственном неведении.

Он задумался.

— Потому что это правда.

Я снова рассмеялась, и тогда уголки его губ дрогнули. Улыбка получилась едва заметной, почти робкой, но с ней вечер стал теплее, а весна наконец вошла в свои права.

* * *

С того вечера храмовый пруд стал нашим местом.

Он приходил туда по одному ему известному расписанию. Иногда я ждала его у моста, смотрела в тёмную воду и мысленно задавала вопросы, на которые некому было ответить. Стоило отвлечься, поднять голову — и он уже находился рядом, неподвижный, с привычным спокойствием человека, который давно здесь сидит.

Однажды я принесла рисовый шарик, завёрнутый в лист. Он долго разглядывал угощение, поворачивал в руках, изучал со всех сторон, а затем спросил, в какую землю его нужно посадить.

Я рассмеялась так, что пришлось несколько раз перевести дух. Потом принялась объяснять ему, как пользоваться палочками. В его руках они сразу превратились в пару церемониальных клинков, с которыми он обращался с безупречной серьёзностью.

— Люди всё усложняют, — заключил он.

— Это еда.

— Тогда зачем ей оружие?

Я снова рассмеялась. Он слушал, и суровость его лица понемногу смягчалась, словно мой смех открывал ему чувство, к которому он ещё только привыкал.

Постепенно он приноровился к человеческим обычаям: его поклоны стали короче, а при появлении посторонних взгляд скользил в сторону. Впрочем, ненадолго — через несколько секунд он снова смотрел на меня.

— Почему? — спросил он однажды.

— Так неприлично.

— Смотреть на тебя?

Жар мгновенно поднялся к щекам.

— Смотреть так.

— Как именно?

Я отвернулась к воде, следя за дрожью света на поверхности.

— Будто весь мир заканчивается на мне.

Он задумался, словно проверяя мои слова на точность.

— Иногда так и происходит.

После этого мне пришлось ещё долго разглядывать воду.

Иногда я говорила ему о доме: о бабушке, отводившей взгляд, когда я задерживалась у храма, и о матери, которая всё чаще распоряжалась моим будущим так, словно готовила комнату к долгому отсутствию. Война почти не звучала в наших разговорах — она жила между словами, наполняя паузы тяжестью, знакомой нам обоим.

Услышав о моих снах, о старой реке, склонённой над водой иве и девочке с лепестком на ладони, Хару надолго задумался.

— Ты помнишь? — спросил он.

— Что именно?

В его лице что-то дрогнуло, тут же спрятавшись за привычным спокойствием.

— Забудь.

В тот вечер, прощаясь, он коснулся моей руки. Холод его пальцев прошёл по коже тонкой дрожью, однако моя ладонь осталась в его руке.

Сакура уже облетела, а по воде всё ещё скользил один лепесток. Я следила за ним, ощущая странную близость к этому запоздалому знаку, будто он добрался сюда из сна, вспомнив дорогу раньше меня.

— Хару, — позвала я.

Он повернулся. Каждый раз, когда я произносила его имя, он смотрел так, будто слышал его впервые.

— Ты уйдёшь?

#трагическаяромантика #историческаяромантика #романтическоефэнтези #японскийфольклор #сакура #айдзу #войнабосин