Токио 2020 год

На следующий день Юто слёг с температурой. Об этом сообщила мама, заглянув ко мне утром. Я сидела перед ноутбуком и уже минут десять безуспешно пыталась сосредоточиться на одной строчке. На спинке стула висело чистое, высохшее серое худи, и взгляд то и дело цеплялся за него.

— Такахаси-сан написала, — сказала мама. — Юто заболел.

Я оторвалась от экрана.

— Сильно?

— Настолько, что его мать уже переживает, а он по-прежнему уверен в собственном бессмертии.

В груди неприятно шевельнулась совесть.

— Я тут ни при чём.

Мама скользнула взглядом по худи и подняла бровь. В этом жесте уместилось всё русское красноречие сразу.

— Мам.

— Я молчу.

— Лицо у тебя разговорчивое.

— Зато честное.

Через полчаса я стояла у плиты и помешивала рисовую кашу с курицей и имбирём. Мама считала её почти лекарством, я — пищей для тех, кого жизнь уже успела пожевать, но пока решила пощадить. Окаю тихо булькал в кастрюле, наполняя кухню тёплым пряным запахом. Мама добавила к нему мандарины, мёд и фруктовое желе из комбини, потому что сладкое, по её убеждению, поддерживало человека морально даже лучше лекарств.

Она затянула ручки пакета и протянула его мне.

— Отнесёшь.

— Зайду, передам и сразу вернусь.

— Конечно.

— Разговор будет коротким.

— Разумеется.

— И взгляд у тебя такой, будто я отправляюсь к жениху.

Мама невинно подняла руки.

— Я всего лишь провожаю дочь с горячей едой к простуженному соседу. Древняя семейная традиция.

Кастрюля в руках русской матери превращала любой спор в заранее проигранный. Я забрала пакет и вышла.

У двери квартиры 804 я задержалась неприлично надолго. Шаг в фонтан на глазах у бывшего дался легче: там позор случился мгновенно, а здесь каждая секунда напоминала, что к Юто я пришла сама — с едой и прямо домой.

Я всё-таки нажала звонок, дверь распахнулась почти сразу. Юто стоял на пороге в тёмных спортивных штанах и белой футболке. Волосы растрёпаны, лицо бледное, голос хриплый, а вид такой, будто он проиграл битву с собственным героизмом, но всё ещё пытался оформить это как ничью.

— Аки?

От этого хриплого «Аки» чувство вины во мне выросло до размера Токийской башни.

— Я принесла еду, — сообщила я, поднимая пакет как свидетельство мирных намерений. — Считай это компенсацией за худи, пострадавшее при исполнении.

Его взгляд скользнул к пакету и вернулся ко мне.

— Я и не думал спорить.

— Значит, договорились.

— Ты это заранее подготовила?

— Отрабатывала всю дорогу.

Юто едва заметно улыбнулся и освободил проход.

— Заходи. Мама ушла в аптеку. Решила, что для больного я выгляжу слишком убедительно здоровым, и отправилась за подкреплением.

Я разулась в прихожей и остановилась. Квартира Такахаси была похожа на ту, что я помнила с детства, и одновременно совершенно другой. Планировка осталась прежней: узкий коридор, светлые стены, деревянный пол, запах чая и чего-то тёплого. Но теперь всюду были растения.

На полках стояли маленькие бонсаи. У окна тянулись вверх деревца с блестящими листьями. С потолка свисали кашпо с плющом. На низком столике у стены рос папоротник, такой пышный, будто тайно считал себя лесом. Даже у обувной полки стоял широкий плоский горшок с мхом и гладким камнем посередине, как крошечный кусочек горной тропы.

— Вау, — выдохнула я.

Юто оглянулся так, будто на секунду забыл, что живёт не в квартире, а в небольшом филиале ботанического сада.

— Слишком много?

— Я просто не знала, что у вас дома начался сезон дождей.

— Это мамино.

— Всё?

Он немного помолчал.

— Почти всё.

Мой взгляд остановился на небольшом горшке у окна. В нём росла тонкая веточка с крошечными листьями, а земля вокруг была укрыта мхом. Ничего необычного, но почему-то именно от него было трудно отвести глаза.

— А это?

Юто проследил за моим взглядом.

— Моё.

— Почему-то я так и подумала.

— Почему?

Я пожала плечами.

— Оно выглядит так, будто его нельзя оставлять одного.

Он тихо рассмеялся, но тут же закашлялся, и вся моя попытка быть спокойной рассыпалась.

— Сядь, — сказала я.

— Акико…

— Сядь. У тебя лицо человека, который сейчас героически упадёт, а потом скажет, что просто решил проверить пол.

Юто послушно прошёл в гостиную и сел у низкого столика. Я поставила перед ним контейнер с окаю, достала ложку, мандарины, мёд и желе. Со стороны это выглядело так, будто я принесла не еду, а маленький набор для выживания после конца света.

Он смотрел на всё это с мягким удивлением.

— Твоя мама готовила?

— Вместе со мной.

— Поэтому столько имбиря?

— Мама считает, что воспитанная болезнь обязана его испугаться.

Юто улыбнулся осторожно, бережно придерживая дыхание.

Я придвинула к нему контейнер.

— Ешь.

— Сейчас ты говоришь совсем как она.

— Сравнение рискованное. Я ещё молодая.

— Я про заботу.

Обычное слово в его голосе вдруг обрело слишком личный смысл. Я повернулась к растениям, сосредоточившись на папоротнике, будто за время нашего разговора он успел совершить нечто выдающееся.

— Тут скорее чувство вины, — пробормотала я.

— Из-за худи?

— Ты отдал его мне и простыл.

Юто опустил взгляд на ложку.

— Это был мой выбор.

— Именно.

— Значит, я хотел его сделать.

Ответ застрял где-то между вдохом и сердцем.

Он ел медленно, бережно набирая кашу маленькими ложками. Болезнь забрала у него силы, зато аппетит понемногу возвращался.

Дождь мягко барабанил по балконному стеклу. От окаю поднимался пар, увлажнитель ровно гудел в глубине квартиры, и влажный воздух шевелил листья на подоконнике. Комната дышала таким спокойным, домашним теплом, что моё «просто занесу еду» уже звучало подозрительно.

— Вкусно, — сказал Юто.

Гордость тут же расправила плечи, хотя почти всё приготовила мама.

— Болезнь делает людей снисходительными.

— Правда вкусно.

— Тогда выздоравливай скорее, пока я всерьёз не поверила в свой кулинарный талант.

Он поднял глаза.

— Завтра тоже принесёшь?

— Уже планируешь продолжение болезни?

— Изучаю перспективы.

— Манипулятор.

— Соседская дипломатия.

Я постаралась сохранить строгое выражение, но Юто сидел передо мной бледный, хриплый, с контейнером каши в ладонях, окружённый зеленью и дождевым светом. И улыбался так, будто моё появление подействовало лучше жаропонижающего.

Нечестный приём.

Когда я собралась уходить, Юто всё же поднялся и проводил меня до двери, пропустив мимо ушей обе просьбы остаться за столом. В прихожей зелень теснилась почти вплотную: листья скользнули по рукаву, в тёплом воздухе смешались запахи влажной земли, чая и имбиря.

— Спасибо, Аки.

Я занялась шнурками, оттягивая момент, когда придётся поднять глаза.

— За ужин или за спасение от эффектной смерти над тарелкой?

— За твой приход.

Такие слова он произносил буднично, а попадали они точно под рёбра.

Я положила ладонь на дверную ручку.

— Считай это исключением.

— Уже поздно.

Пришлось взглянуть на него. В мягком свете Юто выглядел усталым, простуженным и удивительно домашним — словно вся эта буйная зелень росла вокруг него именно затем, чтобы однажды я увидела его таким.

— Пей чай, — сказала я, ухватившись за первую подходящую фразу.

— Слушаюсь.

Я шагнула на площадку и потянула дверь на себя, когда из квартиры донёсся короткий довольный смешок.

Звук был слишком лёгким для Юто и слишком звонким для его матери, будто среди листьев пряталось крошечное существо, развеселившееся от собственной тайны.

Я застыла, оставив дверь приоткрытой. В узкой щели колыхались зелёные тени, влажно блестевшие в мягком свете. У самого края дрогнул широкий лист.

— Аки? — позвал Юто из глубины квартиры. — Всё хорошо?

Я расправила плечи.

— Да. Мне послышалось.

— Что именно?

У порога темнел мох в маленьком горшке, рядом лежал гладкий камень, а между листьями мерцала тень, удивительно похожая на озорную улыбку.

— Пустяки, — ответила я тише. — Выздоравливай.

Дверь сомкнулась почти беззвучно.

На площадке меня настигло странное ощущение: квартира 804 хранила среди растений ещё чьё-то присутствие — маленькое, шаловливое и явно довольное моим визитом.

Поздняя Мэйдзи,

Мидзучи

После её смерти мир снова сделался пугающе бесконечным. Время потеряло привычный ход. Дни тянулись один за другим, возвращая Хару к одному вопросу:

Где ты теперь?

А вокруг всё менялось.

Старики ещё помнили приказы и имена господ, которым их семьи служили поколениями. Новые улицы уже встречали запахом типографской краски. По утрам приходили свежие газеты, полные громких слов о будущем.

Над лавками появлялись незнакомые вывески, в окнах блестело чистое стекло. Мужчины выходили на улицы в западных сюртуках и шляпах, а дома по-прежнему снимали обувь у порога и почтительно склонялись перед старшими. Девочки брали в руки книги, ещё недавно предназначенные только мальчикам. В школах детям рассказывали о стране, которая однажды потребует от них верности, труда или крови.

Хару следил за этими переменами и учился понимать жизнь, в которую собирался однажды войти рядом с ней.

Когда-то ему было достаточно оставаться водой у её ног, туманом над дорогой, рябью на поверхности чашки, удачным стечением обстоятельств, уводившим беду в сторону. Теперь этого было мало. Хару наблюдал, как люди радуют тех, кого любят, и запоминал их поступки.

Мать с притворной строгостью убирала выбившуюся прядь с лица дочери. Отец возвращался с рынка с бумажной вертушкой, хотя дома считали каждую горсть риса. Старший брат уступал сестре сладкую лепёшку с видом человека, провернувшего выгодную сделку. Юноша отдавал девушке зонтик, а сам шёл рядом под дождём — мокрый, сияющий и нелепо счастливый.

Люди причиняли друг другу боль словами, а после подолгу оставались у закрытой двери, не зная, как попросить прощения. Они боялись смерти и всё равно рожали детей. Теряли дома и строили новые. Называли любовь слабостью, а ради неё выдерживали то, чего раньше не смогли бы вынести.

Хару больше не хотел наблюдать за её жизнью со стороны.

Хару хотелось приносить Акико чай, вытирать пальцами её слёзы, встречать с ней рассветы и вечером возвращаться под одну крышу. Узнать, какой она бывает уставшей, чаще слышать её смех, проходить через ссоры и мириться, делить с ней те обычные часы, из которых люди собирали своё счастье.

Он хотел стать человеком, к которому она однажды потянется сама: искать у него защиты в тяжёлый день, брать с собой в долгую дорогу, оставаться рядом без необходимости заполнять каждую минуту словами. Если судьба позволит — однажды выбрать его мужчиной, с которым захочется разделить жизнь.

Другие духи сочли бы такое желание жадностью. Кицунэ заговорила бы об опасности желаний, тэнгу напомнил бы о границах между мирами, юки-онна — о холоде, которым заканчивается человеческое тепло. Синигами выслушал бы до конца и всё равно пришёл в назначенный час.

Хару устал слушать тех, кому никогда не доводилось ждать Акико.

#романтическоефэнтези #японскийфольклор #духводы #перерождение #любовьсквозьвремя #трагическаяромантика #мистическаяромантика #японскаяэстетика #стараяяпония