Зимой я слегла после трёх ночей без сна. В доме один за другим останавливались путники. Они входили, стряхивая с хакама налипший снег, приносили с собой запах отсыревшей дороги и вести, за которыми чай оставался нетронутым и остывал в чашках.

От жара комната теряла очертания. Стены приближались к постели и снова уходили назад, потолок плыл над головой тёмной водой. За окном шёл первый снег — лёгкий, неспешный, редкими хлопьями.

Среди ночи меня разбудил холод. Он разом заполнил комнату — чистый, белый, завораживающий.

У окна стояла женщина в светлом одеянии. Длинные волосы серебрились в темноте, а на спокойном лице лежала давняя печаль человека, много лет оплакивающего одну потерю.

С годами Акико открывалась всё больше. К сакуре её тянуло с раннего детства: сначала она ловила лепестки раскрытыми ладонями, позже начала доверять дереву свои мысли.

Её взгляд был устремлён в пол.

— Ты всё ещё здесь, — сказала она.

Половицы тихо скрипнули, и вода в чашке у постели пошла мелкой рябью. У окна раздался тяжёлый вздох.

— Упрямый.

Я хотела спросить, кому предназначались эти слова, но язык словно налился свинцом. Незнакомка обернулась. Холод её взгляда больше походил на усталость, чем на гнев.

— Бедное дитя, — прошептала она. — Тебя любят той любовью, что держит крепче, чем умеет отпускать.

Обида вспыхнула неожиданно — за того, кто пока оставался для меня безымянным.

— Хватит, — сорвалось с губ.

Бровь незнакомки чуть дрогнула.

— Чего?

Ответ тонул в спутанных чувствах. Наружу вырвалось единственное:

— Он добрый.

Молчание сомкнулась вокруг нас. Рябь в чашке улеглась. Незнакомка долго всматривалась в моё лицо, а затем её губы тронула едва заметная улыбка.

— Значит, ты уже слышишь его.

За её спиной снег повалил плотнее, скрывая сад белой пеленой.

— Береги сердце, Акико. Скоро оно будет биться за двоих.

Я моргнула — и женщина исчезла. На стекле серебрился иней, сложившийся в хрупкий цветок сакуры.

Утром я рассказала о встрече бабушке, умолчав обо всём, кроме гостьи у окна.

Бабушка обернула мои ладони тёплым полотенцем и проворчала, что они холодные, как у лягушки. Пока я рассказывала, она держала их всё крепче, будто тепло могло добраться и до оставшегося во мне ночного страха.

— Какая женщина? — спросила она, глядя на мои пальцы. — В такую ночь даже собака сидит в будке.

— Белая. С волосами до пояса.

Движение её рук оборвалось, но тут же возобновилось.

— Жар тебе голову затуманил. Вот и привиделось.

— Я бодрствовала.

— Больным детям сны часто кажутся явью.

Теперь бабушка касалась меня бережно, словно убеждалась, что ночная гостья ничего с собой не унесла.

— Она говорила с кем-то под полом, — прошептала я.

Бабушка вскинула взгляд. Усталость легла в уголках глаз, а глубже, почти у самого дна, шевельнулся страх.

— Что она сказала?

Горло перехватило.

— Велела беречь сердце.

Бабушка замерла, затем сжала мои пальцы сухими тёплыми ладонями. От неё пахло рисовой мукой, печным дымом и горькими травами.

— Сердце береги всегда, глупая девочка, — тихо произнесла она. — Оно у человека одно, а беды любят приходить гурьбой.

Она подошла к старому ящику, вынула мешочек с солью на выцветшей серой завязке.

— Ложись.

— Бабушка…

— Я сказала: ложись.

Она спрятала мешочек под моей подушкой, подтянула одеяло к плечам и бережно укрыла ноги, словно холод мог пробраться сквозь любую щель.

— Встретишь её снова — оставь имя невысказанным.

— Зачем?

Бабушка опустилась на край постели. Старые доски тихо отозвались скрипом.

— Имя порой служит ключом к двери, которую лучше держать запертой.

— А если она придёт сама?

Её взгляд скользнул к окну. На стекле серебрился морозный цветок. Бабушка провела по нему рукавом, и узор растаял под тканью.

— Тогда отведи глаза.

— Почему, она страшная?

— Она красивая. От такой красоты легко потерять осторожность.

Бабушка говорила сурово, однако пальцы, отводившие с моего лба влажную прядь, дрогнули.

— Ты боишься? — спросила я.

— За себя? — Она фыркнула. — Мне поздно бояться.

— А за меня?

Бабушка помедлила, затем наклонилась и подтянула завязку на моём вороте, словно именно от неё зависела моя безопасность.

— За детей сердце всегда тревожится сильнее.

Мне хотелось узнать, кто заслонил меня от той женщины и отчего задрожала вода в чашке. Бабушка явно хранила ответы, хотя делиться ими пока не собиралась.

Её ладонь легла мне на лоб.

— Жар ещё держится, — пробормотала она. — Спи. Вопросы подождут. Сейчас тебе нужны силы.

Она поднялась, прикрутила фитиль, и комната погрузилась в мягкий полумрак. У двери бабушка задержалась.

— Акико.

— Да?

Ответ пришёл после короткой паузы:

— Если ночью замёрзнешь, позови меня.

В этих словах было больше защиты, чем во всех молитвах, которые я слышала с детства. Я кивнула, хотя бабушка стояла ко мне спиной.

Сёдзи тихо скользнули в сторону. Из соседней комнаты донеслось потрескивание углей, вместе с запахом риса, дыма и горьких трав. В проёме осталась тонкая полоса света, и её хватило, чтобы темнота больше не казалась бесконечной.

Я лежала, прислушиваясь к её осторожным шагам за стеной. Звякнула крышка чайника, шевельнулись угли, в рукав сорвался приглушённый кашель. Под полом едва слышно скользнула талая вода, словно весна пробиралась к дому украдкой.

Тогда же пришла весть о падении Эдо.

Взрослые передавали её вполголоса, опасаясь потревожить хрупкое равновесие. Для одних она означала передышку, у других отнимала краску с лица.

Отец выслушал и произнёс:

— Север ещё стоит.

Тишина после его слов заполнила весь дом. Меч у стены утратил привычную неподвижность и словно ждал руки.

Токио 2020 год

Утром мама отправила меня вLifeза тофу, зелёным луком и «чем-нибудь к чаю». Последнее означало, что дома закончились сладости, но признать это вслух было ниже её достоинства.

Возле супермаркета пахло мокрым асфальтом, жареными тайяки из маленькой лавки у входа и мандаринами, аккуратно сложенными в пластиковые корзины. Из динамиков над дверью играла бодрая мелодия, будто весь район договорился притворяться, что жизнь прекрасна.

Я уже потянулась за корзиной, когда увидела их у автомата с напитками.

Маю была в светлом тренче. Он — рядом, с пакетом в руке. Моим пакетом он за два года не интересовался ни разу, но, видимо, после расставания мужчины внезапно открывают в себе талант носильщика.

Я развернулась, собираясь исчезнуть с достоинством, и спустя несколько секунд оказалась в декоративном фонтане перед входом.

Ледяная вода обожгла кожу, мокрая юбка облепила ноги. Школьница поблизости ахнула с таким восторгом, будто стала свидетельницей рождения новой городской легенды.

Я подняла голову. Маю смотрела прямо на меня. Он — тоже. Гравитация, как всегда, позаботилась о зрителях.

— Акико, ты в порядке? — спросил он.

Особенно больно прозвучала забота в его голосе — безупречная, сдержанная, словно её вместе с манерами одобрили родители.

— В полном, — заверила я, сидя в фонтане по пояс. — Провожу внеплановую проверку качества воды.

Я упёрлась ладонью в бортик, но каблук уехал по мокрому камню, и фонтан принял меня обратно с громким всплеском.

— Мама, она русалка? — восторженно спросил ребёнок неподалёку.

Малыш, русалкам полагается падать изящнее.

И тут передо мной появилась рука, не его. Юто стоял рядом с фонтаном, без зонта, с влажными волосами и таким выражением лица, будто мир опять поставил меня в странную ситуацию, а он почему-то оказался назначен ответственным взрослым.

— Дай руку, — сказал он.

— Я справлюсь.

— Ты уже справилась. Дважды.

Я посмотрела на него. Юто стоял спокойно, без усмешки и снисходительности, оставляя решение за мной. От этой выдержки спорить стало тяжелее.

Я протянула ладонь. Он крепко сжал её и плавно потянул вверх, второй рукой поддерживая меня под локоть. Оказавшись рядом, я ещё чувствовала на коже тепло его пальцев, когда он уже стянул через голову худи.

— Юто…

— Надевай.

Он накинул худи мне на плечи, закрывая мокрую блузку и прилипшую ткань. Всё получилось так быстро и естественно, будто он заранее знал, где именно мне станет стыдно. Худи пахло дождём, кофе и чем-то чистым. Сам Юто остался в тонкой белой футболке и сразу поёжился от ветра.

— Ты замёрзнешь, — сказала я.

— Я уже замёрз.

— Тогда забери куртку.

Юто лишь плотнее запахнул её на мне. Я открыла рот для возражения, и тут зубы выбили мелкую дробь, окончательно лишив меня убедительности.

Бывший сразу шагнул ближе.

— Я вызову такси.

Юто развернулся вполоборота, заслонив меня плечом.

— Я её провожу.

Он сказал это ровно, и в спокойствии его голоса прозвучала окончательность. Возражения потеряли смысл ещё до того, как кто-то успел открыть рот.

— Акико… — тихо начала Маю. — Мы ведь…

Я запахнула худи плотнее.

— Знаешь, Маю, фонтан тоже вряд ли входил в мои планы. Похоже, сегодня последствия у каждого свои.

Юто опустил голову, пряча улыбку.

Мы оставили их у входа и вышли на мокрую улицу. Туфли хлюпали при каждом шаге, вода стекала с подола на асфальт, прохожие скользили по мне короткими взглядами и тут же отворачивались. Токио умел бережно обходить чужой позор, пока тот оставлял свободным тротуар.

— Ты случайно оказался рядом? — спросила я, когда супермаркет остался позади.

— Брал кофе в 7-Eleven.

— И решил заодно спасать женщин из фонтанов?

— План был купить кофе. День внёс правки.

Я покосилась на него, он всё-таки улыбался.

— Не смей.

— Что?

— Запоминать это.

— Поздно.

— Юто.

— Минимум на пятнадцать лет.

Я хотела толкнуть его плечом, но он стоял без худи и дрожал, поэтому ограничилась сердитым взглядом.

— Спасибо, — сказала я тише.

— За худи?

— За то, что не смеялся.

Он смотрел спокойно, так внимательно, будто боялся причинить ещё большую боль.

— Я не смеюсь, когда тебе больно.

Что-то внутри сразу замерло. Город жил своей жизнью: машины шуршали по мокрому асфальту, светофор отмерял секунды, с проводов тяжело срывались дождевые капли. Но весь этот шум вдруг оказался где-то очень далеко.

Юто осторожно отвёл с моего лица влажную прядь. Его пальцы лишь скользнули по виску, а дыхание всё равно предательски сбилось.

— Тебе не нужно скрываться.

На языке уже вертелось привычное возражение, но мокрая юбка и фонтан за спиной говорили красноречивее любых слов.

— Знаю...

Он едва заметно качнул головой.

— Пока ещё нет. Но однажды вспомнишь.

— Что?

Улыбка тронула его губы — тихая, почти незаметная.

— Что твоя боль тоже заслуживает заботы.

#сакуравеголадонях #никилетта #азиатскаяромантика #айдзу #войнабосин #эпохаэдо #эпохамэйдзи #сёгунаттокугава #стараяяпония #историяяпонии #самурайскийдом