Дом встретил их светом в прихожей. Мать вышла из кухни первой.

— Саюри? Господи, вы промокли. Что случилось?

Саюри сняла обувь не с первого раза. Пальцы не слушались. Хару стоял за её спиной, мокрый до нитки, и смотрел, как она пытается поставить туфли ровно.

— Упала, — сказала Саюри.

— Где?

— Возле реки.

Мать нахмурилась. Саюри обычно уже успела бы возмутиться, объяснить всё в подробностях и дважды заверить, что с ней ничего не случилось. Сейчас она стояла, опустив руки, и смотрела куда-то мимо.

— Саюри, посмотри на меня.

Она подняла глаза не сразу.

— Ты точно нигде не ударилась?

— Нет, мам. Я просто устала.

По дороге домой Хару не услышал от неё ни одного вопроса. Даже когда он незаметно согрел воду в её одежде и высушил промокшую форму, Саюри не посмотрела на него. Теперь он сделал движение к ней и остановился. Хотел убедиться, что с ней всё в порядке, но объяснять родителям, почему она не выносит его прикосновения, было невозможно.

Мать посмотрела на Хару.

— А ты?

Саюри повернула голову. За всю дорогу домой она не взглянула на него ни разу. Теперь посмотрела — спокойно, несколько долгих секунд, — и Хару поймал себя на том, что ждёт хоть чего-нибудь: привычного раздражения, вопроса, упрёка.

— С ним всё в порядке, — сказала она матери.

И отвернулась. Из комнаты окликнул отец. Саюри ответила, что устала, и направилась к лестнице.

Хару двинулся за ней. На третьей ступеньке она остановилась. Не обернулась.

— Не надо. — и вскинула руку, словно ограждалась от него.

Он замер внизу.

— Саюри…

— Не иди за мной.

Она поднялась дальше одна, а он так и продолжил стоять на третьей ступеньке. Дверь её комнаты закрылась. Ночью Хару сидел у стены в своей комнате и слышал всё. Шаги матери. Голос отца. Скрип половиц. Один раз Саюри заплакала — тихо, почти беззвучно.

Хару поднялся. Дошёл до её двери, но так и не постучал. Он не знал, что сказать, потому что по-прежнему не считал Кэнъити достойным этих слёз. Тот прожил бы несколько десятков лет и всё равно исчез. Хару остался. Он был здесь всегда и собирался быть дальше. От этой мысли поднималось глухое раздражение: почему она плачет по человеку, которого знала несколько месяцев, когда за стеной был тот, кто искал её веками? Хару постоял ещё немного и вернулся к себе.

Утром она не смотрела на него. За завтраком мать говорила о погоде, отец ругал новости. Мир отчаянно притворялся прежним. Хару подвинул к Саюри миску. Она отодвинула её обратно.

На третий день он поймал её во дворе.

— Нам надо поговорить. — Хару схватил её за руку.

Саюри резко выдернула запястье.

— Нет. — и отступила на шаг.

— Я могу объяснить.

Он потянулся к ней снова, но Саюри шарахнулась от его руки.

— Объяснить?

Она коротко рассмеялась, и смех тут же сорвался. Губы задрожали. Три дня она почти не плакала, практически не говорила, ходила по дому с таким лицом, что родители решили: она всё ещё не оправилась после несчастного случая. Теперь всё, что она удерживала, разом полезло наружу.

— Объяснить что?! — голос взлетел. — Как ты столкнул его в реку? Как держал меня, пока он тонул? Или как я просила тебя его спасти?!

Хару готов был сказать что угодно: потерял контроль, обезумел или вернул бы тот вечер, если бы мог. Любую ложь, любую правду — лишь бы она перестала смотреть на него так.

— Я не хотел…

Саюри вскинулась.

— Не смей говорить, что ты не хотел! Я видела тебя! Твое лицо, когда он пытался выплыть! Ты не дал ему! Он звал на помощь, Хару! Я тебя умоляла! Я стояла рядом и умоляла собственного брата спасти человека, которого люблю, а ты смотрел, как он тонет! Неет.. ты... топил его!

Родители ушли на работу ещё утром. В доме, кроме них, никого не было, и Хару впервые был благодарен этому: Саюри могла кричать сколько угодно.

Он подошёл и обнял её.

— Прости.

Большим пальцем стёр слезу с её щеки, но Саюри дёрнула головой и ударила его кулаком в грудь.

— Не трогай меня!

Хару не отпустил. Она забилась сильнее, ударила снова, потом ещё раз. Слёзы уже текли без остановки.

— Не трогай меня! Я звала тебя братом!

Это слово разорвало что-то внутри него. Не помня себя от дрожащей ярости, он поймал её за плечи, и слегка тряхнул ее:

— Я не твой брат. — после чего притянул к себе и обхватил лицо ладонями, она попыталась вырваться, но он держал крепче, всматриваясь в её глаза, словно ещё мог заставить её увидеть в нём того, кем был рядом с ней все эти годы. — Никогда не был.

Затем поцеловал её со всей страстью, что копилась в нем столетиями. Поцелуй был горек и сладок одновременно....напоминая ему о той жизни, что они прожили только вдвоем, а сейчас она его отвергала.

И из-за кого..из-за несчастного смертного, жизнь которого не стоит и пыли под ее ноготками. Она сперва застыла, только на мгновение, затем резко вырвалась и наотмашь ударила его по лицу.

— Замолчи. — голос ее дрожал от переполняемых эмоций — Никогда! Слышишь? Никогда больше не появляйся перед моими глазами.

Голос у неё звенел от напряжения. Она произнесла это стиснув зубы, будто только так могла удержать крик.

— Я люблю тебя.

— Замолчи!

— Я любил тебя задолго до этого дома. До твоих родителей. До школы. До Кэнъити. — впервые рю поднял голос, пытаясь достучаться до единственной родной для него души.

Саюри смотрела на него так, будто перед ней стоял незнакомец.

— Ты болен. — и отступила на шаг

— Саюри…

— Ты мой брат. — повторяла она как мантру, шаг за шагом отступая от него.

— Нет.

— Для меня — да! — она ударила ладонью себя в грудь. — Всегда. Только так. Я никогда не смотрела на тебя иначе.

Каждое слово Хару слышал отчётливо.

— И не буду.

Он отступил. Саюри вытерла щёки.

— Ты убил человека, которого я любила. — ее голос сорвался. — Я ненавижу тебя.

Хару перестал слышать двор. Цикад. Машину за оградой. Только её.

— Если ты ещё раз пойдёшь за мной, если будешь ждать возле школы, если войдёшь в мою комнату… я пойду в полицию.

— И что ты скажешь?

Саюри замерла. Хару пожалел о вопросе раньше, чем закончил.

— Правду, — прошептала она. — Что... мой... брат... убил Кэнъити.

Саюри прижала ладонь ко рту, словно сама испугалась произнесённых слов. Полиция уже приходила в школу, расспрашивала о Кэнъити и о том вечере на мосту. Саюри сидела напротив двух чужих мужчин и не смогла сказать ничего. Какая-то часть её всё ещё ждала, что она проснётся и Хару снова окажется просто её братом. Семьёй. Человеком, которого невозможно выдать полиции, потому что ещё несколько дней назад невозможно было представить его убийцей.

В её глазах теперь не было ненависти, направленной на Хару, в них отражалось... отвращение. Отвращение к той лицемерной части нее, которая ничего не предприняла, чтобы хотя бы отомстить за смерть Кэнъити. Наоборот, она еще и покрывала его убийцую

— Уходи.

Хару не сдвинулся с места.

— Убирайся из моего дома.

Он невольно посмотрел на веранду. На старую створку, которую когда-то чинил вместе с отцом Саюри, на её чашку возле окна, на знакомые доски под ногами. Когда-то он впервые вошёл сюда чужим мальчишкой, а потом годами возвращался с привычным «я дома». Теперь Саюри одним предложением напомнила ему, что этот дом принадлежал ей задолго до того, как в нём появился он.

Хару молча поклонился и вышел за калитку.

К реке он пришёл уже затемно и остался на берегу, не представляя, куда ещё может пойти. Щека после пощёчины всё ещё горела, но даже это казалось почти облегчением: пока болело лицо, можно было не возвращаться мыслями на мост.

Он решил, что утром придёт обратно. Поговорит с её родителями, расскажет всё, что произошло, а потом исчезнет из жизни Саюри. Если после этого она больше никогда не захочет его видеть, он примет и это. Пусть ненавидит его столько, сколько понадобится, лишь бы у неё оставались годы, в которых его больше не будет.

Эта мысль удерживала его до тех пор, пока Хару не заметил реку.

Течение исчезло. Вода лежала между берегами непривычно ровно, словно на несколько мгновений забыла, куда должна двигаться. Хару медленно поднялся и посмотрел на противоположный берег.

Там стоял синигами.

— Нет.

Он произнёс это раньше, чем успел понять, почему уже знает, за кем тот пришёл.

Хару сорвался с места. До дома он добрался почти не помня дороги. У ворот стояла полицейская машина. В прихожей мать Саюри плакала, прижав обе ладони ко рту, отец сидел у стены и смотрел перед собой.

Хару осел вдоль дверного проёма. Мимо него двое полицейских вынесли носилки. Тело было накрыто белой простынёй. Когда они повернули, из-под ткани выскользнула рука.

Мокрые пальцы. Бледная кожа. Разрезанное запястье.

Хару смотрел на него и ждал, что сейчас кто-нибудь скажет, что произошла ошибка. Что под простынёй не она. Синигами не приходил по ошибке. И всё же Хару продолжал ждать.

Последними словами Саюри ему были: «Я ненавижу тебя». А последним, что он сделал с ней, — поцелуй, которого она не хотела. Она осталась одна после Кэнъити, моста и него.

Хару перестал дышать. Мир застыл вместе с ним. И в ту же секунду мое сознание вышвырнуло из его воспоминаний и я распахнула глаза на крыше больницы.