Япония, 1971 - 1979 годы

Хару

Годы прибавлялись один за другим незаметно, и порой Хару не мог вспомнить, когда закончилось очередное лето.

Дом Сато уже давно стал его домом.

Хару знал, куда мать убирает хорошие чашки, предназначенные для гостей, какую половицу ночью лучше обойти и в каком ящике отец хранит инструменты, каждый раз уверяя окружающих, что там «полный порядок».

По утрам дом наполнялся запахом мисо, горячего риса и свежей газеты. Отец первым занимал место за столом, раскрывал её и через несколько минут неизменно находил причину для возмущения: политики, цены, бейсбол или прогноз погоды.

Мать ставила перед ним чай.

— Опять всё плохо?

— Хуже.

— Тогда ешь, пока не остыло.

Саюри приходила последней — растрёпанная, с одним застёгнутым носком и лицом человека, которому утро нанесло личное оскорбление.

— Молоко, — напоминала мать.

Саюри садилась за стол.

— Помню.

Через несколько секунд Хару ставил стакан возле её руки. Саюри переводила взгляд с молока на него.

— Я сама собиралась.

— Конечно.

— Что значит «конечно»?

— То и значит.

Она прищуривалась. Хару продолжал есть. За несколько лет он освоил одно вполне человеческое удовольствие: раздражать Саюри ровно до той степени, когда она начинала спорить, но ещё не хваталась за предметы потяжелее.

Эту границу он обычно чувствовал безошибочно. Однажды всё же просчитался и получил по голове свёрнутым полотенцем. Отец смеялся минут пять. Мать сказала, что оба ведут себя как дети.

Хару не уточнил, что технически от него столько лет добивались ровно этого.

Дни, проведённые в семье Сато, он давно перестал считать. Поначалу мать спрашивала, понравился ли ему ужин и достаточно ли тёплое одеяло. Со временем вместо вопросов появились замечания за мокрые носки.

Однажды отец наблюдал, как Хару чинит расшатавшуюся створку ворот, и бросил матери:

— Наш сын хорошо работает руками.

Слово прозвучало буднично. Мужчина продолжил заниматься своими делами, даже не заметив, как назвал Хару.

Мать лишь кивнула.

Хару затянул крепление и закончил работу. Поздно ночью сон долго не приходил.

Сын.

Когда-то это слово принадлежало другому дому. Другой семье. Его дочери, которая маленькой любила засыпать, положив ноги ему на живот, а утром с полной уверенностью отрицала, что делала это.

Потом она выросла. Научилась спорить. Однажды после ссоры впервые ушла из дома и вернулась через двадцать минут, потому что забыла деньги. Хару тогда с трудом удержался от смеха.

Он видел, как она взрослела. Как перестала спрашивать разрешения и однажды начала ставить его перед фактом своих решений. Как привела в дом человека, которого любила. Рядом с дочерью Хару постепенно привыкал к тому, что отец однажды должен признать за ребёнком право самому решать, чью защиту принимать.

Дочь дала ему время научиться отпускать.

С Акико времени не было.

Она ушла, оставив ему ребёнка и одно слово, которое весило больше любого приказа.

Останься.

Хару остался.

Даже почувствовав её следующую жизнь, когда вода снова нашла к ней дорогу. Даже зная, что одного желания хватило бы, чтобы сократить расстояние между ними. Он продолжал растить их дочь. Иногда издали видел пятую жизнь Акико.

Ему этого хватало.

Он считал, что усвоил урок.

Теперь рядом росла Саюри, и долгое время с ней всё складывалось легко. Она была его родной душой, человеком, присутствие которого вода распознавала раньше, чем Хару успевал о нём подумать.

Её смех он различал среди сотни голосов. Саюри стала частью мира, которую Хару больше не пытался оградить от самой жизни. Он помогал ей взрослеть и гордился тем, что научился оставаться рядом без постоянного желания вмешаться.

Когда Саюри исполнилось двенадцать, она начала приносить ему свои сочинения.

— Только честно.

— Ты уверена?

— Да.

— Последний абзац слабый.

— Хару!

— Ты просила честно.

— Но можно было честно и мягко.

— Как?

Она забрала тетрадь.

— Сам придумай.

На следующий день Саюри вернулась. Последний абзац был переписан и стал лучше. Хару ничего не сказал, лишь поставил карандашом маленький кружок возле строчки.

Саюри увидела его и улыбнулась.

Этого ему хватило.

С каждым годом она всё реже просила сделать что-нибудь за неё. Теперь чаще приносила сделанное и просила посмотреть. Проверить. Выслушать. Порой решение уже было принято, Саюри требовалось лишь произнести его рядом с человеком, который даст ей договорить.

Этому Хару научила ещё дочь. Совет требовался далеко не всегда. Иногда человеку нужен свидетель решения, которое он уже принял.

Поэтому Хару слушал, а потом говорил:

— Ты уже решила.

Саюри хмурилась.

— Тогда зачем я вообще тебе рассказываю?

— Чтобы услышать это вслух.

Она некоторое время смотрела на него.

— Ненавижу, когда ты прав.

— Я знаю.

— И это тоже раздражает.

Летом они по-прежнему ходили к реке. Саюри больше не убегала вперёд с сачком. Теперь она садилась на прогретый солнцем камень, снимала сандалии и опускала ноги в воду.

Рассказывала о школе, девочках и учителях. О ссорах и примирениях. Хару слушал. Иногда вода возле её ступней теплела на несколько градусов. Саюри не замечала.

К четырнадцати годам появилось ещё одно изменение.

Поначалу Хару не придал ему значения. Мальчик из соседнего класса задержал Саюри возле школьных ворот. Он спросил о домашней работе. Саюри объяснила, после чего они разошлись. Хару ждал её чуть дальше.

Когда она подошла, он спросил:

— Кто это?

— Накамура.

— Зачем он тебя остановил?

Саюри посмотрела на него.

— Я же сказала. Математика.

— У него своего учебника нет? — недовольно спросил Хару.

— Есть.

— Тогда почему он спрашивает у тебя?

Саюри нахмурилась.

— Потому что я умнее.

Она произнесла это с такой уверенностью, что возражать было бессмысленно. Хару принял объяснение. Через неделю Накамура снова ждал у ворот. Потом появился ещё раз. А однажды протянул Саюри новую механическую ручку и сообщил, что случайно купил две.

Хару стоял неподалёку. Вода в придорожной канаве поднялась на толщину пальца. Он опустил взгляд, и уровень сразу вернулся к прежнему.

Глупость. Накамуре четырнадцать. Саюри тоже. Они разговаривают — люди постоянно так делают. Да и сам Накамура никакой угрозы не представлял. Хару долго подбирал подходящее определение и остановился на одном: безопасный.

Даже маленький. Рост здесь ни при чём — дело было в масштабе.

Для существа, помнившего русла рек ещё до того, как на месте половины городских дорог появился асфальт, обычный школьник выглядел трогательно. Ревновать к нему было смешно.

Хару вполне устраивало это объяснение до того дня, когда он увидел, как Саюри смеётся над словами Накамуры.

После этого школьник уже не казался ему таким забавным.

— Ты сегодня странный, — сказала Саюри по дороге домой.

— Почему? — невозмутимо спросил Хару.

Солнце падало слева, нагревая плечо и спрятанный в кармане кулак.

— Молчишь.

— Я часто молчу, — он пожал плечами.

— Сегодня иначе.

— Как?

Саюри задумалась.

— Сердито.

— Сердито молчать невозможно, — хмыкнул он.

— У тебя получается.

Хару удержал улыбку.

— Тебе показалось.

— Конечно.

По её тону он понял: она ему не поверила. Вечером Хару долго смотрел на своё отражение в воде.

Ревность.

Само слово раздражало. После всего, через что он прошёл, признать её причиной собственного поведения было унизительно. За его спиной остались века, человеческая жизнь, отцовство, смерть, разлука. Он научился отпускать. Теперь же ему мешал мальчишка с механической ручкой.

Хару усмехнулся. Накамура не мог быть ему соперником. Саюри ещё ребёнок, а Хару — рю, древний дух, проживший столько человеческих лет, сколько этому школьнику не хватило бы воображения сосчитать.

Сравнивать себя с ним Хару не собирался.

На следующий день он совершенно спокойно поздоровался с Накамурой. Тот побледнел. Причины Хару не понял, зато Саюри позже объяснила:

— Ты посмотрел на него так, как смотрят, когда выбирают место для могилы.

— Неправда.

— Правда.

— Я улыбался.

— В этом и проблема.

Саюри рассмеялась. Следом рассмеялся и Хару. На этом вопрос можно было считать закрытым. Во всяком случае, Хару так решил. В четырнадцать лет мальчики появлялись рядом с Саюри и быстро исчезали. Один предлагал вместе идти после школы, другой давал послушать пластинку, третий оставлял записку в её шкафчике.

Саюри либо не замечала их намерений, либо предпочитала делать вид, что не замечает. Хару следил за происходящим с раздражением старшего брата. Такое определение его вполне устраивало.

Ему не нравилось, когда Саюри отвлекали перед контрольной или заставляли ждать. Ещё сильнее раздражали разговоры мальчишек, рассуждавших о её внешности с такой свободой, на которую никто им права не давал.

Однажды Хару услышал подобный разговор возле школы. Остановился и посмотрел на говоривших. Оба сразу закрыли рты. Хару продолжил путь.

Объяснение у него имелось простое: старшие братья так и поступают. Защищают сестёр от идиотов. Отец наверняка одобрил бы.

Кицунэ, услышь она эту логику, смеялась бы несколько дней. Однако рядом её не было, и Хару продолжал находить собственные доводы вполне убедительными.

К пятнадцати Саюри уже не таскала его повсюду за собой. Теперь чаще выходило наоборот. Хару ждал её возле школы, а она опаздывала. После особенно долгих дней он забирал у неё тяжёлую сумку.

Саюри неизменно возмущалась:

— Я сама могу.

— Знаю.

— Тогда отдай.

— Нет.

— Почему?

— Мочь самой и быть обязанной всё делать самой — разные вещи.

Она посмотрела на него с подозрением.

— Иногда ты разговариваешь как дедушка.

Хару едва удержался от замечания, что она сильно недооценивает масштаб проблемы, и ограничился пожатием плеч. Всё по-прежнему было хорошо. Брат и сестра. Дом. Родители. Обычная человеческая жизнь, которую когда-то Хару считал величайшим чудом.

Проблемы начались в шестнадцать.