Саюри

Наверное, тогда я ещё не знала, что жизнь редко меняется за один день. Новое входит в неё понемногу, пока однажды ты не обнаруживаешь, что давно считаешь его привычным.

Сначала в прихожей появляется ещё одна пара обуви. Потом за завтраком рядом с твоей чашкой ставят вторую. Мама начинает покупать лишний кусок рыбы, отец теперь ворчит на двоих, а через некоторое время ты уже с трудом вспоминаешь, как выглядел дом до появления этого человека.

С Хару всё произошло так же.

Поначалу я ежедневно проверяла, правильно ли он держит палочки. Потом следила, взял ли он сменную обувь перед школой. А через несколько месяцев поймала себя на том, что отчитываю его с маминым выражением лица.

Особенно после его долгих прогулок к реке.

— Простудишься, — говорила я, стоя над ним на берегу.

Хару отрывал взгляд от воды.

— Не простужусь.

— Все так говорят.

— Кто все?

На этом месте я неизменно терялась.

— Люди.

— Понятно, — протягивал он.

По его лицу невозможно было определить, понял он хоть слово или решил оставить этот вопрос на потом.

Порой я подозревала, что Хару нарочно задаёт глупые вопросы. Однако в семь лет трудно приписать другому ребёнку настолько продуманное коварство, поэтому я вздыхала и тащила его домой.

Первые месяцы за ним вообще требовался постоянный присмотр. Во всяком случае, я в этом не сомневалась.

По утрам мама раздвигала сёдзи и говорила:

— Подъём. Иначе опять убежите без завтрака.

В комнату сразу пробирался холод, особенно зимой, и я глубже зарывалась под одеяло. Хару к этому времени обычно уже сидел на футоне и разглядывал полоску света на татами с таким интересом, с каким другие дети смотрели на новую игрушку.

— Ты давно проснулся?

— Немного.

— Это сколько?

Он задумывался.

— До птиц.

Я понятия не имела, сколько времени помещается в «до птиц», но подозревала, что немало.

По утрам наш дом пах мисо, горячим рисом и жареной рыбой. Отец сидел за столом с газетой и время от времени недовольно цокал языком, принимая происходящее в стране на свой счёт.

Мама собирала бэнто и дважды проверяла крышки коробочек. Я же постоянно куда-нибудь опаздывала. Однажды вышла из дома без рандосэру и обнаружила пропажу только у калитки.

Отец проводил меня взглядом.

— Саюри.

— Что?

Он молча указал на мою спину.

Я остановилась и побежала обратно. У двери уже ждал Хару с моей сумкой в руках.

— Ты забыла.

— Я знала.

— Поэтому ушла без неё?

— Я проверяла, заметишь ли ты.

Хару серьёзно кивнул, принимая объяснение. За его спиной рассмеялся отец.

— Она и взрослой будет по три раза возвращаться домой перед выходом.

— Неправда!

Мама даже головы от бэнто не подняла.

— Правда.

Они оба угадали.

Хару подобных вещей не забывал, и меня это раздражало. Иногда возникало подозрение, что забывать он вообще не умеет. Если мама просила вечером принести редьку, Хару приносил. Если учитель объявлял контрольную через две недели, дата оставалась у него в голове.

Стоило мне однажды пожаловаться на умэбоси в бэнто, и через месяц Хару всё ещё помнил об этом. Когда мама по привычке положила маринованную сливу в мою коробочку, он молча поменял наши порции.

— Ты любишь умэбоси? — спросила я.

Хару посмотрел на сливу.

— Теперь люблю.

Странный человек, зато удобный.

Через несколько месяцев случилось ещё одно безобразие: Хару стал выше меня.

Сначала я решила, что ошиблась. Поставила его к стене, встала рядом и снова не поверила. Пришлось звать маму с линейкой.

— Саюри, я готовлю ужин.

— Это важно.

Мама посмотрела на нас и улыбнулась.

Измерили.

Хару действительно меня перерос.

Я обошла его кругом, пытаясь обнаружить подвох.

— Это нечестно.

— Что?

— Ты младше, — назидательно ткнула я его пальцем в плечо.

— Я и сейчас младше.

— Тогда почему ты выше?

Он немного подумал.

— Наверное, вода хорошо помогает расти.

Я закатила глаза.

— Опять твоя вода.

Хару улыбнулся.

Я вспомнила наш первый школьный день и его мокрые плечи посреди сухого двора. За прошедшие месяцы подобные странности успели стать частью повседневности.

Дом тоже быстро к нему привык.

Поначалу мама постоянно спрашивала Хару, удобно ли ему спать, хватает ли одеяла, нравится ли еда. Со временем вопросы исчезли.

Однажды она вернулась с рынка, распахнула дверь и крикнула:

— Хару! Помоги пакеты занести!

Он сразу вышел из комнаты. Мама вручила ему две тяжёлые сумки и на несколько секунд задержала на нём взгляд.

— И картофель в кладовую поставь, — добавила она обычным домашним голосом.

— Хорошо, — кивнул Хару и унёс покупки.

Мама постояла в прихожей, провожая его глазами, затем улыбнулась и занялась своими делами.

Я промолчала. К тому времени Хару уже был одним из нас.

Отец признал его по-своему.

Поначалу он разрешал Хару сидеть рядом в мастерской и наблюдать. Однажды протянул ему кусок дерева.

— Держи.

— Зачем?

— Будешь только смотреть — никогда не научишься.

Отец показывал, как выбирать древесину, вести инструмент вдоль волокон и ладонью проверять гладкость поверхности.

— Хороший мастер сначала думает, — говорил он. — Потом режет.

Хару слушал внимательно. Взрослых он вообще умел слушать так, что даже самая обычная вещь в их устах получала вес.

Отцу это нравилось.

— Вот молодец. Смотри, Саюри. Учись.

— Я вообще-то тоже смотрю, — обиженно надула я губы.

— Ты смотришь в окно.

Я немедленно уставилась на дерево.

Хару рассмеялся. Я показала ему язык.

Он подумал и показал язык мне.

Отец от неожиданности едва не выронил инструмент.

После этого я решила, что воспитание Хару идёт успешно.

Летом мы ходили к реке практически каждый день. Я пыталась научить его ловить стрекоз, но здесь мои педагогические способности терпели поражение.

— Быстрее! — шептала я. — Сейчас улетит.

Хару держал сачок.

Стрекоза сидела на высокой травинке прямо перед ним. Ему достаточно было поднять руку.

Стрекоза сорвалась с травинки и полетела над водой.

— Хару!

— Что?

— Ты опять её отпустил.

— Она хотела улететь.

— Откуда ты знаешь?

Он проводил её взглядом.

— Она улетела.

Спорить с такой логикой не получалось. Я сердито отбирала сачок и бежала искать следующую. Хару неизменно отправлялся за мной. Иногда мне кажется, из этого и состояло всё наше детство.

Я бежала куда вздумается, а Хару следовал за мной. Когда я падала, он протягивал руку. Забывала бэнто — приносил. Ссорилась с девочкой из соседнего класса — садился рядом и полчаса слушал мои объяснения, почему она ужасный человек.

При этом соглашаться со мной ради моего спокойствия он не собирался.

— Она сказала, что мой рисунок похож на картошку.

Хару изучил рисунок.

— Немного похож.

— Хару!

— Зато картошка красивая.

Я запустила в него подушкой. Он увернулся.

Так мы и жили.

По вечерам мама иногда посылала нас в маленький магазин возле станции. Я несла молоко, Хару забирал овощи, соевый соус и всё тяжёлое. К девяти годам он окончательно решил, что пакеты мне носить не положено.

Иногда на сдачу нам разрешали купить одну бутылку рамунэ на двоих. Мы садились возле автомата и пили по очереди. Поначалу я учила Хару проталкивать стеклянный шарик внутрь бутылки.

Через год он справлялся с рамунэ быстрее меня.

— Ты тренировался.

— Нет.

— Врёшь.

Хару невозмутимо возражал:

— Я разобрался, как устроена бутылка.

— Это и называется тренировался.

— Кажется, нет.

— Хару.

Он первым протягивал бутылку мне, и продолжать спор уже не хотелось.

В июле вся улица готовилась к Танабате. Перед магазинами выставили бамбуковые ветви, дети развешивали разноцветные танзаку, а взрослые уверяли, что давно выросли из подобных вещей, после чего всё равно писали желания и старались привязать свои полоски повыше.

Я просидела за столом минут десять, выбирая одно желание.

— У тебя уже есть? — спросила я Хару.

— Наверное.

— Какое?

— Если расскажу, оно не исполнится.

Я подозрительно посмотрела на него.

— Это я тебе сказала.

— Значит, правило хорошее.

Я прикрыла свою полоску ладонью.

— Не подсматривай.

— Хорошо.

— Даже когда я уйду.

— Хорошо.

— И ночью тоже.

Хару посмотрел на меня.

— Саюри.

— Что?

— Я понял с первого раза.

Я всё равно привязала танзаку к самой высокой ветке, до которой сумела дотянуться. На следующее утро сразу пошла проверять. Бумажка оставалась на месте. Хару сдержал слово и читать её не стал.

Тогда я не придала этому значения. Лишь много позже заметила, насколько серьёзно Хару обращался с чужими тайнами.

Зимой мы лепили снеговиков. Весной спорили, где красивее сакура — возле школы или у храма. Осенью набивали карманы каштанами и кленовыми листьями, пока мама не начинала ругаться из-за принесённой в дом земли.

По воскресеньям мы смотрели телевизор. Сначала у соседей, потом отец наконец купил собственный в рассрочку. Устанавливал он его с таким видом, словно лично обеспечил электричеством всю Японию.

В первый вечер перед экраном собралась вся семья. Я уселась близко, и мама трижды велела мне отодвинуться. Хару сидел рядом.

— Правда люди помещаются туда? — спросила я.

Он посмотрел на экран.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Тогда они были бы очень маленькими.

Я рассмеялась. Мама назвала это глупостью, а потом рассмеялась вместе со мной.

Наш дом постепенно заполнялся привычными вещами: запахом сохнущей школьной формы, стопкой отцовских газет, мамиными банками со специями. У двери стояли два рандосэру, рядом — две пары школьной обуви. И на мамино появление в прихожей отвечали уже два голоса:

— Мы дома!

Хотя Хару начал говорить эти слова далеко не сразу.

В первый раз они вырвались у него сами. Мы возвращались из школы под сильным дождём. Я промокла до колен и всю дорогу ворчала на бесполезный зонт. Мама открыла нам дверь.

— Наконец-то! Быстро переодевайтесь.

Я первой шагнула через порог.

— Я дома!

Хару вошёл следом, снял обувь и машинально повторил:

— Я дома.

После этих слов он на мгновение задержался у входа. Мама ничего не заметила.

— Хорошо, хорошо. Берите полотенца.

Я заметила.

— Что?

— Ничего.

— Ты странный.

— Знаю.

С того дня он всегда говорил: «Я дома».

К десяти годам никто на нашей улице уже не спрашивал, кто такой Хару. Новому соседу объясняли коротко:

— Это сын Сато.

Или:

— Приёмный.

А следом обязательно добавляли:

— Они с Саюри как брат с сестрой.

Мне нравилось это объяснение. Оно избавляло от длинных историй.

Если меня кто-нибудь толкал в школе, Хару вскоре появлялся рядом. Если он надолго уходил в себя, я заставляла его разговаривать.

После маминой ругани он приносил мне мандарин. В те редкие дни, когда отец сердился на Хару, я садилась возле его комнаты и ждала, пока он выйдет.

Я брала его вещи без разрешения. Он доедал мой рис. Я знала, что Хару не любит очень сладкую пасту из красной фасоли. Он знал, что я терпеть не могу умэбоси.

Мы спорили, дразнились, иногда целый час не разговаривали друг с другом. В детстве такой час казался семейной катастрофой. Потом один из нас спрашивал:

— Есть будешь?

На этом война заканчивалась.

Когда я впервые принесла домой плохую оценку, мне казалось, что жизнь закончилась. Весь вечер я просидела на веранде, глядя во двор.

Хару вышел позже и сел рядом. Он не торопил меня с разговором. Другие обычно старались сразу подобрать нужные слова, а Хару мог дождаться, пока я заговорю сама.

— Я глупая, — сказала я.

— Нет.

— Тогда почему четыре?

Он задумался с такой серьёзностью, словно решал вопрос государственной важности.

— Наверное, сегодня пятёрка понадобилась кому-нибудь другому.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Их же не может быть бесконечно много.

Несколько секунд я смотрела на него, а потом рассмеялась.

— Очень странное утешение.

— Помогло?

Я подумала.

— Немного.

Хару кивнул, удовлетворённый ответом.

Тогда я ещё не замечала, насколько привыкла к его постоянному присутствию. Хару был рядом каждый день, и воспоминание о мальчике, который когда-то сидел в классе без сумки, родителей и дома, куда можно вернуться после уроков, постепенно отдалялось.

Теперь ему было куда возвращаться. В наш дом. Хару был моим братом. Так я отвечала каждому, кто спрашивал о нём, и долгие годы мне не приходило в голову, что однажды этого слова нам не хватит.