Япония, 1980 год

В тот день не произошло ничего, что стоило бы запомнить. Утром Саюри вышла на завтрак, собрав волосы выше, чем обычно. Мать подняла голову.

— Как пройти.

Саюри машинально коснулась причёски.

— Вера?

— Очень.

Отец выглянул из-за газеты.

— Совсем взрослая стала.

Саюри поморщилась.

— Папа.

— Что?

— Не говори так.

— Через пару лет ещё поблагодаришь.

— За что?

— За то, что я заранее научусь отгонять женихов.

— Папа!

Мать рассмеялась. Саюри свернула. Хару продолжал смотреть в чашку. Смеяться ему не хотелось. Глаза он поднял, когда Саюри потянулась за соевым соусом.

Знакомое движение поймало его раньше, чем он успел отвести взгляд. Лёгкий поворот запястья. Саюри держала руку и заправила за ухо выбившуюся прядь.

На ее месте появилась Акико. Домашний стол. Утро. Та же самая рука в другом веке. Жена просит передать ей чай.

Хару морглу.

Напротив сиделки Саюри — шестнадцатилетняя девочка, возмущённая отцовской шуткой. Его сестра. Он опустил глаза. Память могла ошибаться.

Через несколько дней это повторилось.

Саюри уснула над книгой на веранде. Хару подошел разбудить ее и задержался рядом. Волосы упали ей на лицо, а перед глазами уже была другая веранда.

Акико спала рядом после долгого дня. Ее родители давно ушли в свою комнату. Он убирал волосы с лица жены, когда она сонно спросила:

— Не уходи пока.

Воспоминание длилось несколько секунд и не прозвучало ничего, что можно было бы себя осудить. От этого Хару оказался лишь труднее.

Он отступил.

Саюри проснулась сама.

— Ты чего стоишь?

— Я уверен, что скажу, что поздно.

— Мог разбудить.

— Ты устала.

Она потянулась.

— Какой заботливый брат.

Хару отвёл взгляд.

инка.

Эту роль он выбрал сам. Ради нее. Эта жизнь должна была быть единственной Саюри. Он собирался оставаться рядом без притяжаний, без судьбы, без прежнего права занимать весь свой мир.

Для Саюри вопрос давно был решен. Хару был ее братом. А он впервые задумался, сумеет ли сам однажды оказаться на границе этих слов. Мысль ему не понравился. Он отбросил ее. Хару верил, что достаточно соблюдает собственную форму.

Несколько месяцев этого действительно необходимы. Потом воспоминания участились. Они не принесли с собой ничего запретного, и справиться с ними от этого легче не становилось.

Акико смеётся, положив голову ему на плечо. Засыпает рядом. Ждёт его вечером. Снимает шпильки перед зеркалом. Недовольно отбирает половину одеяла. Зимой прижимает холодные ноги к его ногам и категорически отказывается признавать себя нормой.

Их кровать. Утро. Разговоры, понятные лишь двоим, живущим рядом достаточно долго.

Память вернулась ему в их жизнь. Привычку быть другом с другом. Саюри к этой жизни отношения не имело. Она активна только себе. Хару это знал. Я продолжал верить, что знаний хватит. Он уходил к реке, с сиделкой у воды, а потом возвращался домой уже способным вести себя, как раньше. Саюри ничего не заметила.

Для нее он сохранил Хару. Мальчиком, которого она когда-то привела домой. Братом, помнишь дату контрольных лучше ее. Человеком, в комнату которого можно войти без стука и объявить:

— Мне нечего надеть.

А затем вывалить на татами половину шкафа. Однажды она так и сделала. Хару сидела за столом, когда Саюри появилась в дверях с двумя платьями.

— Какое?

Он посмотрел на них.

— Для чего?

— В день рождения Наоко.

— Это важно?

— Очень.

Хару форма на левом.

— Это.

— стой?

Он немного заботится.

— Ты в нем меньше похож на человека, который собирается кого-нибудь убить.

Саюри надела на него, а затем бросила ему в голову второе платье.

— Бесполезный брат.

Она ушла.

Хару стянул платье с головой и рассмеялся. С этим он справился. Почти два года такие мелочи удерживали всё на своих местах.

Потом Саюри исполнилось семнадцать. И появился человек, которого она заметила первым.

Раньше мальчики смотрели на Саюри. Теперь ее взгляд задержался на одном из них. Хару перемен увидел в тот же день. Саюри вернулась домой позже обычного. Сняла обувь, поздоровалась с имплантацией, прошла мимо Хару и через несколько шагов вернулась.

— Хару.

— М?

— Ты ведь знаешь Кэнъити из выпускного класса?

Хару поднял глаза от книги. Знал. Кэнъити играл в бейсбольной команде. Высокий. Шумный. Часто торчал возле школьных ворот. Хару давно его заметил.

— Знаю.

Саюри села напротив.

— Он он?

Хару оставил палец между страницами книги.

— В каком смысле?

— Просто.

Она пожала плечами, стараясь придать вопрос обычному виду.

— Нормальный?

Теперь Хару смотрел только на нее.

Лёгкий румянец. Пальцы без конца трогают край рукава. Глаза, как только уйдут в сторону, ему стоит поймать ее взгляд.

За человеческую жизнь он сумел выучить эти одну особенность. Когда его дочь сидела перед ним с таким же выражением лица и спрашивала: «Папа, а что ты думаешь о нем?»

Теперь ним перед медсестрой Саюри. Она влюбилась. В Кэнъити. Хару закрыл книгу. раздался звук воды. В чашке возле его рук прошла мелкая рябь. Саюри этого не заметила.

— Хару?

Он медленно убрал руку со стола.

— Нормальный.

— Вера?

Саюри улыбнулась ему — устало, осторожно. Хару видел эту улыбку тысячи раз. Сегодня она появилась после разговора о другом мужчине, и смотреть на нее было мучительно.

— Думаю, да, — добавил он.

Плечи Саюри опустились.

— Хорошо.

— стой?

— Просто спросила.

Она поспешно поднялась. Хару заметил ее взгляд. Вода в чашке оставалась мелко перемешиваться.

Он мог сослаться на братскую тревогу. Вспомнить о разнице в возрасте с Кэнъити. Решить, что мальчишка несерьёзен, Саюри сперва должна закончить школу, а отец всё равно будет против. Объяснения мощности, и каждое звучание звучало убедительно.

Хару уже знал, что из них было ложью.

Возможность того, что Кэнъити причинила Саюри боль, тревожила его меньше другого: рядом с этим человеком она могла стать счастливой.

Всё, чему Хару научился в прошлой жизни, ещё предстояло надежным поступком. Когда-то он считал, что уже сделано. Это случилось в последние годы жизни Юдзуру.

К тому времени человеческое тело состарилось настолько, что каждое утро начиналось с обращения с собственными коленями. Волосы поседели, руки истончились, кожа покрылась пятнами, сердце всё чаще напоминало о возрастных ёлтяжными неровными ударами.

Приближаясь к смерти, Хару вел себя спокойно. Он наблюдал за ней достаточно долго, чтобы не удивляться, когда очередь дошла до него. Впервые конец света казался завершением прожитого.

Дом за эти годы изменился. Их дочь выросла, вышла замуж, родила ребенка. По комнате снова раздался детский смех, только маленькие ножки теперь побежали к нему с новым криком:

— Дедушка!

Поначалу Хару хоть раз оборачивался с опозданием. К этому слову он до конца так и не привык. Зато привыкла к тому, что дочь перестала спрашивать разрешения. Она пришла, поставила продукты на стол и сообщила:

— Завтра врач. Я уже договорилась.

— Я могу сам.

— Конечно.

— Тогда зачем ты...

— Слова «можешь сам» и «обязан всё делать сам» — разные вещи.

Услышав это впервые, Хару несколько секунд смотрел на нее, а потом рассмеялся.

Когда-то похожие слова говорил ей он. Люди удачно быстро вернулись, полученные от них уроки.

В тот год он снова почувствовал ее. Другую. Ту единственную душу, воду, которая всегда узнавала раньше него.

Пятая жизнь.

Она жила далеко, возле моря. Уже взрослая, работала в маленькой школьной библиотеке, снимала старый дом с садом и каким-то непостижимым образом собирала возле себя всех беспризорных кошек в округе.

Сначала их было три. Потом пять. Однажды знакомый торговец сообщил Хару, что «у библиотекаря с холма их уже, наверное, десять», и он впервые за много лет рассмеялся.

Хару убедил себя, что не следует за ней, и старательно соблюдал эту границу.

Вода приносила случайные обрывки разговоров. Ее имя встречалось в письмах знакомых. Порой кто-нибудь имел дело со странной женщиной, первая половина зарплаты вела на книги, вторая — на животных, а потом удивилась, почему ей нечем починить крышу.

Она не вышла замуж. Никого не ждала. Рядом не было мужчин, и Хару могла бы сознательно доверить заботу о своем счастье.

Дорога к ней остается открытой. Достаточно было захотеть.

Однажды он едва не воспользовался этим.

По делам Хару приехал в город у моря и увидел ее возле маленькой лавки. Она была старше Акико, он потерял после рождения дочери. Коротко подстриженные волосы, круглые очки на носу, бумажный пакет с рыбой в руках.

Следом за ней шли четыре кошки. Пятая сиделка возле лавки и, судя по всему, раздумывала, стоит ли присоединиться.

Харуся остановился на другой стороне улицы. Женщина купила ещё один кусок рыбы.

— Вам самой-то что останется? — проворчал продавец.

— У меня есть рис.

— Вчера тоже был рис.

— Значит, система работает.

Продавец покачал голову. Она улыбнулась легко, привычно — Похоже, этот разговор они вели далеко не впервые.

Хару сразу узнал ее улыбку. Под мостовой шевельнулась вода. Ихяло разделилось несколько шагов.

Раньше такого расстояния ему всегда хватало. Он умело организовал встречу так, чтобы она выглядела случайной, а дальше их постепенная жизнь начиналась рядом. Его принялось лишь однажды появиться поблизости — остальное сложилось само собой.

Теперь первый шаг к стабильности. Хару остался на своей стороне улицы. Женщина наклонилась и протянула половину рыбы самой худой кошке.

— Только попробуй завтра приведи родственников, — строго сказала она.

Кошка мяукна.

— Это не ответ.

Хару прикрыл глаза.

До этой встречи он считал, что держится на ее стороне ради. Но ее жизнь и без него была наполнена собственными привычками, смешными разговорами, заботами и вечерами. Отсутствие мужчины рядом ничего у нее не отнимало.

Впервые за всю прожитую жизнь Хару задает себе еще один вопрос.

С чего он решил, какое место рядом с ней принадлежит ему?

Улицу он так и не перешёл. Женщина пошла вверх по дороге, одна за другой кошки потянулись следом. Хару смотрел, пока за поворотом не свернул последний хвост.

В тот вечер отсутствие соперника вызывало больше болей, чем его присутствие. Между Хару и этой женщиной теперь стояло лишь решение самого Хару.

Возвращаясь домой, он сразу встретил взгляд дочери.

— Ты там вид?

— Да.

Дочь выдержала небольшую паузу.

— Она счастлива?

Хару ответил не сразу.

—мер...ст.

Дочь продолжала смотреть на него.

— Тогда почему ты здесь?

Раньше ответ пришёл бы без раздумий: потому что люблю. Теперь одной любви не хватает.

— Потому что она меня не звала.

Дочь некоторое время смотрела на него, а затем изменилась.

— Значит, ты наконец понял.

— Что?

Ее улыбка печальной.

— Любовь не даёт права входить в чужую жизнь.

За окном начался дождь. Первые капли темнели на земле, одна за другой.

— Когда-то мне казалось иначе, — сказал Хару.

— А сейчас?

Он посмотрел на воду.

— Сейчас я только учусь.

Через несколько лет пятая жизнь подошла к концу.

Хару почувствовал это раньше, чем люди произнесли слово «болезнь». Он мог приехать к ней. Теперь дорога никто не преграждал.

Вода вела его туда. Хару поднялся, но дальше не пошёл.

Она не просила его приходить. Он остался. Пятая жизнь закончилась, и я не осознал, что неподалёку прожил человек, любивший её сильнее своей вечности и сумевший впервые не вмешаться в её судьбу. Семь лет спустя, перед самым рассветом, сердце Юдзуру остановилось. Когда Хару вернулся к воде, она приняла его изменниками.