Япония, 1971 год

Хару

Когда Саюри поправила его пальцы на карандаше, Хару позволил им немного соскользнуть. Держать кисть он умел прекрасно. За долгие годы руки успели запомнить многое.

Вода сохраняла каждую прожитую жизнь. Время уводило воспоминания глубже, пока слова не растворялись и прошлое не становилось частью течения.

Перед ним была шестая жизнь её души. С прошлой встречи успела пройти целая человеческая судьба. Никогда прежде они не расставались так надолго.

Хару прожил эти годы, выполняя обещание, которое когда-то дал себе и ей. Издалека узнавал, как растёт девочка, в которой снова родилась знакомая душа. Порой видел её мельком, порой довольствовался случайными разговорами о ней.

Стоило появиться желанию подойти ближе, он останавливался. Эта жизнь принадлежала ей. Её счастью больше не требовалось его присутствие. С этой мыслью Хару прожил долгие годы.

За это время он успел состариться. Узнал семейные вечера, усталость после долгого дня, тревогу за близких и радость, которая находилась в самых обыкновенных вещах.

Он просыпался под детский смех, перевязывал разбитые колени, учил дочь первым иероглифам, терпеливо слушал её бесконечные рассказы. Больше всего ему нравились минуты, когда она прибегала поделиться очередной маленькой победой.

Потом настал день отпустить её. Человеческая жизнь научила Хару тому, чего за века не смогла объяснить вечность. Он верил, что теперь сумеет отличить любовь от страха потерять.

С последним ударом сердца Юдзуру эта жизнь закончилась. Хару сразу пришёл сюда. Вода после долгого пути тоже находит знакомое русло. Теперь перед ним стояла Саюри — сосредоточенная, серьёзная, старательная.

Она осторожно накрыла его пальцы маленькими ладонями.

— Нет... вот так.

Когда-то Акико теми же движениями учила его держать кисть. Теперь её душа повторяла их, ничего не помня о прошлом. Хару послушно переставил пальцы.

Саюри просияла. Эту улыбку он знал хорошо. Так радовался ребёнок, обнаруживший, что от его стараний кому-то стало легче.

Когда-то Хару считал, что человеку прежде всего необходимо чувствовать чужую любовь. Прожитые человеческие годы показали ему другую сторону: человеку хотелось и самому заботиться. Учить. Защищать. Приносить пользу.

Он видел это в дочери, когда она бралась нести тяжёлые покупки, поправляла ворот его кимоно или с восторгом показывала то, чему наконец научилась.

Тогда Хару научился принимать её помощь, даже когда мог справиться сам. Ребёнку тоже нужно знать собственную силу.

Поэтому теперь он позволял Саюри исправлять его ошибки и объяснять вещи, известные ему задолго до её рождения. Слушал её с тем же вниманием, с каким когда-то слушал дочь.

Дети тянулись к взрослым, рядом с которыми могли сами учить, помогать и справляться. Хару хотел оставить Саюри это право.

Пусть поправляет его пальцы, сердится на неправильно зажатый карандаш и радуется каждой маленькой победе.

Остальному жизнь научит её сама. Пока же Хару принимал её заботу с благодарностью.

Одну жизнь назад он закрывал Акико от целого мира. Теперь маленькая Саюри сосредоточенно поправляла его ладонь, не зная, что понемногу возвращает силы тому, кто искал её через века.

Она улыбалась, довольная результатом своего урока.

Хару не стал отнимать у неё эту радость.

Из коридора донёсся звонок. Дети разом поднялись с мест, класс наполнили голоса, смех и торопливые шаги. Хару медленно закрыл тетрадь.

Он знал, что последует дальше, и всё равно ждал этих нескольких обычных человеческих минут.

— Ты домой не идёшь? — раздался рядом голос Саюри.

Саюри

После занятий дети выбежали во двор, торопясь поскорее оказаться за школьными воротами. Я тоже собиралась бежать, но заметила Хару. Он остался возле парты и аккуратно складывал тетрадь.

Сумки у него не было. Только тетрадь и карандаш, который он по-прежнему держал двумя пальцами с осторожностью человека, ещё не привыкшего к этой вещи.

— Ты домой не идёшь? — спросила я.

— Домой?

— Ну да. Все идут домой.

— А ты куда идёшь?

Я растерялась.

— Домой.

— Тогда я пойду туда же.

— Нельзя. Это мой дом.

Хару задумался с такой серьёзностью, что мне пришлось взять на себя объяснение очевидных вещей. В тот момент я чувствовала себя гораздо взрослее него.

— У тебя есть мама? — начала перечислять я. — Отец? Бабушка или дедушка?

На каждый вопрос он отвечал одинаково:

— Нет.

— Тогда кто тебя кормит?

Хару посмотрел за окно, на школьный пруд.

— Вода.

Я решила, что он врёт. Или очень бедный. Оба объяснения мне одинаково не понравились.

— Пойдём, — сказала я.

— Куда?

— Сначала до ворот. Потом разберёмся.

Он поднялся. Мы вместе пошли через школьный двор. Остальные дети провожали нас взглядами и держались в стороне. Один мальчик указал на мокрые плечи Хару и прошептал пару слов своему приятелю.

Я отвернулась и пошла дальше.

У ворот ждала мама. Хару она заметила сразу. Мама была доброй, но странности от неё не ускользали. Сначала она посмотрела на него с привычной мягкостью, затем задержала взгляд: рядом с мальчиком не было ни одного взрослого.

— Саюри, кто это?

— Хару.

— Он учится с тобой?

— Да.

Мама перевела взгляд на него.

— Где твои родители, Хару-кун?

Ответить он не успел.

— Их нет, — быстро сказала я.

Мать перевела взгляд на меня.

— Ты только сегодня пошла в школу, а уже всё знаешь?

— Он сам сказал.

— Только тебе?

— Да.

Хару стоял рядом. Рубашка на плечах промокла, но ни одна капля не скатилась вниз. Мать посмотрела на его обувь, задержалась на ней на секунду и снова подняла глаза к его лицу. Улыбнулась осторожно, без той широкой взрослой улыбки, которой часто пытаются расположить к себе незнакомого ребёнка.

— Хару-кун, ты голоден?

Он помедлил.

— Это важно?

Мать явно не ожидала такого вопроса. Она присела перед ним, чтобы смотреть с одного уровня.

— Для детей — очень важно.

Хару повернулся ко мне, ожидая подтверждения. Я кивнула со всей серьёзностью семилетнего человека, который уже прекрасно понимал: без ужина нормальная жизнь невозможна.

Так Хару впервые пришёл в наш дом.

У входа он снял обувь и надолго задержался перед домашними тапочками, не зная, что с ними делать.

Я показала:

— Надень их.

За обедом Хару сидел у низкого столика и разглядывал чашку с рисом. Я показала ему, как держать палочки: он управлялся с ними настолько плохо, что зёрна одно за другим падали обратно в чашку.

Я рассмеялась.

Мать произнесла моё имя с предупреждением:

— Саюри.

Хару не обиделся. Он продолжал смотреть на меня, запоминая, как я смеюсь.

— Рис нужно есть, — объяснила я.

— Я знаю.

— Тогда ешь.

— Он тёплый.

— Конечно. Холодный рис невкусный.

Хару ещё раз посмотрел в чашку и осторожно попробовал. Жевал медленно, привыкая к незнакомому ощущению еды во рту.

— Ну как? — спросила я.

Он подумал.

— По-человечески.

Я приняла это за похвалу.

После обеда мать долго разговаривала с кем-то у входа. Сначала пришёл директор школы, за ним пожилой служитель из соседнего храма, а затем мужчина из муниципальной службы в сером костюме. Он принёс папку с бумагами и всё время хмурился, словно само появление Хару нарушило установленный порядок.

До веранды долетали отдельные слова взрослых: «сирота», «нет регистрации», «никаких документов» и прочее.

Хару сидел на краю веранды и смотрел на садовый камень. Возле него собралась небольшая лужица, хотя день стоял сухой.

— Ты правда не знаешь, откуда пришёл? — спросила я.

— Знаю.

— Тогда откуда?

— Из воды.

— Люди не приходят из воды.

Хару посмотрел на меня.

— Тогда я, наверное, пока не совсем человек.

Мне стало его жалко, и жалость сразу перешла в раздражение.

— Ты ходишь в школу, — продолжила я. — У тебя есть тетрадь. Ты ешь рис. У тебя теперь есть имя. Значит, ты человек.

Хару немного помедлил.

— Если ты снова назвала меня тем же именем — можно ли мне снова быть рядом?

Снова?!

Я не знала, у кого он просит разрешения. Мне было семь лет, и ответ казался очевидным.

— Можешь, — сказала я, решив, что неправильно его поняла. — Только не пей воду вместо еды. Мама будет ругаться.

Хару впервые рассмеялся. Его смех напомнил мне ручей, который огибает встретившийся на пути камень, сохраняя его на своём месте.

В тот вечер отец вернулся раньше обычного. Они с матерью долго разговаривали на кухне. Потом отец вышел на веранду и сел напротив Хару.

— Ты понимаешь, где находишься? — спросил он.

— В доме Саюри.

Отец посмотрел на меня.

— А до этого где ты был?

— В воде.

Отец нахмурился.

— В какой именно воде?

Хару повернул голову к реке.

— В той, которая помнит дорогу.

Отец не ответил. Несколько секунд он изучал лицо Хару, затем отвёл взгляд. Поверить мальчику он не мог, смеяться над его словами тоже не стал.

На ночь Хару постелили в комнате возле кухни. Я долго не могла уснуть и прислушивалась к дому. Скрипели доски, за стеной шептались родители, по дороге время от времени проезжала машина.

Мне приснилось, что наш дом плывёт по реке, а ветви сакуры растут прямо из воды.

С того дня Хару ходил в школу вместе со мной. Как взрослые решили вопрос с документами, я не знала. Мать говорила, что директор договорился с муниципальными служащими. Отец возражал: одной договорённостью такие дела не решаются. Стоило им заметить меня в дверях, разговор прекращался.

Хару поселился у нас. Если бы тогда я знала, насколько изменится моя жизнь после его появления, не уверена, что снова привела бы его домой.