Япония, 1971 год

Сакура в тот год зацвела рано.

Позже взрослые объясняли это мягкой зимой и весной, которая пришла на юг страны раньше обычного. Вспоминали тёплые ветры с моря, переменчивую погоду и ясное начало апреля, какого, по словам стариков, давно не случалось.

В семь лет взрослые объяснения меня не убеждали. Я знала свою причину.

Сакура распускалась раньше срока, когда кто-нибудь должен был прийти.

В первый школьный день мать разбудила меня ещё до рассвета.

На кухне уже потрескивал огонь под чайником, из маленького радиоприёмника доносился ровный голос диктора. Он сообщал о погоде, движении поездов и событиях, смысла которых я тогда не понимала. Каждое утро взрослые слушали новости с таким вниманием, словно за ночь мир мог успеть измениться.

Я сделала вид, что сплю. Этому я научилась у взрослых кошек на соседских крышах. Они лежали, поджав лапы, и всем своим видом показывали полное безразличие к окружающему миру, хотя ни один шорох от них не ускользал.

Мать села рядом на футон и убрала волосы с моего лица.

— Саюри, если ты продолжишь лежать с таким достоинством, школа решит, что ей досталась принцесса.

Я приоткрыла один глаз.

— А если я не пойду, школа расстроится?

— Очень.

— Тогда пусть расстраивается.

Мать рассмеялась. Её смех напоминал тёплую воду в чашке — мягкий, негромкий, и просыпаться под него было легче.

— Вставай, — сказала она. — Твой отец уже два раза спрашивал, готова ли ты.

— А ты что ответила?

— Что наша дочь ведёт тяжёлые переговоры со своим одеялом.

Я приподняла его край.

— Оно не хочет меня отпускать.

— Передай ему, что после школы ты вернёшься.

Такое условие меня устроило.

Мать помогла мне одеться. Новая белая блузка немного кололась у воротника. Тёмная юбка, которую она накануне тщательно выгладила, легла ровными складками. На стуле ждали белые носки, возле входа — начищенные до блеска туфли.

У двери стоял мой новый красный рандосэру. От него пахло кожей, бумагой и важностью предстоящего дня. Всё утро я поглядывала на него с опаской.

Ещё вчера это была школьная сумка, которую отец торжественно принёс из магазина. Сегодня она уже доказывала, что детство вполне можно сложить в прямоугольный кожаный ранец и отправить учиться.

Отец ждал нас у входа.

Он уже надел рабочую рубашку и аккуратно зачесал волосы назад. Присев передо мной, отец поправил ремни рандосэру и несколько раз проверил застёжку, хотя мать успела сделать это раньше.

— Слушай учительницу, — сказал он. — Во время урока не разговаривай. И главное — не спорь с мальчиками.

Я задумалась.

— А если они начнут первыми?

Мать кашлянула. Отец посмотрел на неё, затем снова на меня.

— Тогда спорь... негромко.

Я серьёзно кивнула. Совет мне понравился.

Он проводил нас до калитки и остался там, пока мы шли по улице. Я обернулась — отец всё ещё смотрел нам вслед, хотя старательно изображал интерес к почтовому ящику.

До школы было недалеко, но в тот день дорога растянулась передо мной длинной новой нитью.

Мы миновали дома с тёмными черепичными крышами и торговую лавку, где пожилой хозяин поднимал металлические ставни. Возле обочины стояли велосипеды, у молочной лавки позвякивали стеклянные бутылки, по узкой улице изредка проезжали маленькие автомобили.

Город менялся — взрослые часто об этом говорили. Машин становилось больше, появлялись новые бетонные дома и вывески. По вечерам в соседских окнах мерцали телевизоры, возле которых собирались смотреть бейсбол, музыкальные передачи и новости о далёких странах.

Вдоль дороги по-прежнему тянулась старая канава с прозрачной водой. По ней плыли лепестки сакуры.

Они собирались у края, цеплялись за камни, течение подхватывало их и уносило дальше.

Я остановилась.

— Мы опоздаем, — сказала мать.

— Они тоже идут в школу?

Она посмотрела туда же.

— Лепестки?

— Да.

Мать немного подумала.

— Возможно. Только их уроки проходят у реки.

Ответ мне понравился. Я решила его запомнить на случай, если учительница с первого дня задаст какой-нибудь сложный вопрос.

У школьных ворот было шумно. Дети цеплялись за матерей, отцы старательно изображали спокойствие, учителя кланялись родителям и столько раз повторяли одинаковые вежливые приветствия, что слова постепенно складывались в одну бесконечную песню.

Один ребёнок плакал, другой гордо держался за ремни нового ранца. Какой-то мальчик громко объявил, что ему совсем не страшно, а через мгновение уронил пенал и рассыпал по земле карандаши.

Мне тоже было страшно. Плакать я не собиралась: незнакомым детям незачем было с первого дня узнавать обо мне важные вещи.

Мать проводила меня до входа.

— После занятий я буду ждать у ворот, — сказала она.

Я кивнула и с сомнением спросила:

— Даже если школа решит оставить меня себе?

— Я об этом позабочусь.

Она поправила мне воротник, улыбнулась и отпустила мою руку.

Школьный коридор пах пылью, воском для пола и мокрой обувью. На стенах висели плакаты, расписание дежурств и портреты людей, которых нам полагалось считать важными. Из открытых классов доносились голоса учителей и скрип передвигаемых стульев.

В нашем классе пахло мелом, деревом и новыми тетрадями.

Парты выстроились ровными рядами. Над доской висели часы, и их стрелки двигались подозрительно медленно. За окном покачивались ветви сакуры в бело-розовом свете.

Мне досталось место возле окна. Я сразу сочла это хорошим знаком. Если уроки станут невыносимыми, всегда можно смотреть на лепестки и думать, что у них всё устроено честнее: сорвался с ветки, полетел и упал туда, куда отнёс ветер.

Учительница называла имена. Дети по очереди вставали, кланялись и садились обратно. Я ждала, вцепившись в край тетради.

— Сато Саюри.

Я вскочила так резко, что ударилась коленом о парту и едва не вскрикнула на весь класс. Несколько детей засмеялись. Я поспешно поклонилась, села и уставилась на чистую страницу.

Школа окончательно перестала мне нравиться.

А потом открылась дверь.

По крайней мере, так мне помнилось сначала. Много лет спустя я возвращалась к этому мгновению, стараясь восстановить его точнее.

Скрипнула ли дверь? Сказала ли учительница: «Входи»? Были ли слышны шаги в коридоре? Память сохраняет события по собственным правилам и со временем оставляет лишь то, за что мы продолжаем держаться.

В моей памяти дверь никто не открывал.

Он появился на пороге.

Мальчик нашего возраста. Худой, бледный, в белой рубашке, аккуратной до последней складки и мокрой на плечах. Тёмные волосы прилипли ко лбу — такие бывают после долгой дороги под дождём.

Только дождя в тот день не было.

За окном светило солнце. Лепестки сакуры медленно опускались мимо стекла. Разговоры в классе оборвались. Даже мальчик, недавно смеявшийся над моим ушибленным коленом, больше не улыбался.

Учительница несколько секунд смотрела на незнакомца, так и не вернувшись к перекличке.

— Ты опоздал, — произнесла она наконец.

Строгости в её голосе не было; растерянность слышалась куда яснее. Мальчик разглядывал её с непониманием, пытаясь разобраться, кто перед ним и зачем эта женщина к нему обращается.

— Как тебя зовут? — спросила учительница.

Он не ответил. Пока она ждала, мальчик в первом ряду нервно хихикнул, а девочка рядом со мной втянула голову в плечи.

Я не отводила глаз от незнакомца. Ожидание удерживало меня на месте, и происходящее уже казалось важнее обычной школьной переклички. Я ещё не знала почему.

Учительница повторила:

— Назови своё имя.

Мальчик опустил взгляд на руки и долго рассматривал ладони. Тонкие пальцы лежали неподвижно, на костяшках поблёскивала влага.

Затем он медленно поднял голову и нашёл меня глазами. Учительница ждала ответа, весь класс смотрел на него, а он смотрел на меня.

Во рту пересохло.

Мальчик прошёл между партами; шаги утонули в обычных звуках класса. Возле меня оставалось свободное место. Он дошёл до него и сел. Учительница не остановила его и к перекличке пока не вернулась.

Хару держал спину прямо и почти не двигался. В этой неподвижности было речное упрямство: вода выбрала русло и шла по нему без колебаний.

От него пахло холодными камнями и летней грозой. Он наклонился ко мне.

— Назови меня сама, — прошептал он.

Его просьба должна была озадачить меня сильнее. Вместо этого ответ пришёл легко, и собственная готовность дать незнакомцу имя напугала меня. Оно уже ждало где-то в памяти, хотя я не могла вспомнить, откуда его знала.

Я посмотрела в окно.

За стеклом падали лепестки сакуры. Белые и розовые, они кружили в воздухе маленькими рыбами в невидимой воде. Один лепесток коснулся стекла, задержался на мгновение и медленно соскользнул вниз.

Весна, подумала я.

— Хару, — сказала я.

С этого дня его называли Хару. Я не знаю, появилось ли это имя в школьных документах и стал ли кто-нибудь всерьёз выяснять, откуда пришёл мальчик и где его родители.

В детстве взрослые совершают много непонятных поступков, полагая, что дети ничего не замечают. Мы замечаем, хотя смысл увиденного часто приходит гораздо позже. После занятий за Хару никто не пришёл.

Учительница долго разговаривала с директором в коридоре. Тот несколько раз поправил очки и всё поглядывал на Хару с выражением человека, который безуспешно перебирает старые воспоминания.

Ещё я замечала, как при появлении Хару у школьного пруда по воде расходилась мелкая рябь даже в безветренные дни. В семь лет меня это не пугало.

Мир ребёнка и без того наполнен чудесами, которым взрослые успели придумать обычные названия. Вода могла узнать Хару. Я ведь тоже его узнала.

На первом уроке нам раздали тетради и карандаши. Хару изучал карандаш с такой серьёзностью, с какой разглядывают маленький меч перед первым боем.

Я терпела целых полминуты, а потом наклонилась к нему.

— Ты что, никогда раньше не писал?

Он перевёл взгляд на меня.

— Писал?

— Ну да. Карандашом.

Я показала на своём, как правильно держать. Хару попытался повторить и обхватил карандаш всей ладонью.

— Нет, не так.

Я подвинулась ближе и поправила ему пальцы. Его кожа хранила холод горного ручья ранним утром — тот самый холод, от которого человек сразу отдёргивает руку и ещё долго чувствует воду на пальцах.

Хару вздрогнул. Я убрала руку.

— Больно?

Он покачал головой.

— Люди редко касаются того, чего не понимают.

Я нахмурилась.

— Ты странный.

— Да.

Ответ прозвучал спокойно, и мне стало неловко. Другие дети на его месте обиделись бы, начали спорить или полезли драться. Хару принял мои слова без возражений, как имя, которое ему подошло.

— Я тоже иногда странная, — сказала я.

Теперь он разглядывал меня с интересом.

— Почему?

— Сегодня утром я решила, что лепестки идут в школу.

Хару повернулся к окну.

— Они идут к воде.

— Все?

— Не все. Некоторые теряются по дороге.

— А это плохо?

Он не спешил отвечать и продолжал смотреть на падающие лепестки.

— Плохо, если их никто не ждёт.

Я не поняла его ответа. Но оставить его без своих слов почему-то не смогла.

— Тогда я буду ждать.

Хару повернулся ко мне. После этой фразы он смотрел на меня уже иначе — как человек, которому впервые показали место, где можно пристать к берегу.