Караоке встретило нас ярким светом, теплом и той обыкновенностью, которой я уже успела отвыкнуть. Комната была маленькой: диван с потрескавшейся кожей, липкий столик, два микрофона и экран. Клипы к песням снимали, похоже, люди, знавшие о любви в основном по чужим рассказам, зато старавшиеся изо всех сил. Рэн пел лучше, чем обещал. Иногда промахивался мимо нот, но держался уверенно и умел посмеяться над собой, поэтому даже фальшь ему прощалась.

Я смеялась. По-настоящему.

Поначалу от неловкости. Потом Рэн выбрал старую песню из дорамы, где герой страдал под дождём с такой серьёзностью, что его мокрую трагедию уже невозможно было не уважать. Следом микрофон перекочевал ко мне. Я отказалась, но Рэн заявил, что журналист не имеет права бояться собственного голоса на публике. Я запела настолько плохо, что к середине второго куплета мы оба уже хохотали.

С Рэном всё давалось легко. От этого Юто вспоминался ещё чаще. Рядом с одним человеком я могла смеяться над фальшивыми нотами и плохими клипами, рядом с другим любое чувство требовало усилий.

Когда мы вышли из караоке, вечер уже потемнел до густой синевы. Над улицей горели вывески, возле станции шумела толпа, из лавки с такояки тянуло горячим тестом и соусом. Майский ветер гонял по тротуару рекламные листовки.

— Я провожу тебя до дома, — сказал Рэн.

— Не надо. Станция рядом.

— У тебя лодыжка.

— Она уже практически здорова.

— Значит, провожу практически здоровую лодыжку.

Я собиралась возразить, но он ничего от меня не требовал и не настаивал. Спор потерял смысл. Мы пошли вдоль улицы, миновали комбини, ряд велосипедов у ограждения и маленький цветочный магазин. В ведре у входа стояли ирисы и белые лилии.

Рэн рассказывал историю про студенческий совет. Кажется, они однажды устроили дебаты, а проектор вместо нужных материалов упорно выводил меню караоке, оставшееся после предыдущего мероприятия. Я слушала, кивала и то и дело отвлекалась.

Листья опять шуршали.

Вдоль улицы росли тонкие городские деревья, зажатые асфальтом и проводами. Ветер перебирал кроны, и обычного шелеста я уже не слышала. Наверху спорили приглушённые голоса.

Я подняла голову.

— Ты опять это слышишь? — спросил Рэн.

— Что?

— Ветер. Ты уже третий раз смотришь на деревья с таким лицом, словно они пишут на тебя рецензию.

Я заставила себя улыбнуться.

— Возможно, пишут. И снижают оценку за поведение персонажа.

— Не доверяй им. Деревья консервативны.

Я фыркнула. Шутка помогла, хотя ненадолго.

На перекрёстке загорелся зелёный. Мы остановились у края тротуара. Рэн заговорил, я повернулась к нему — и перед глазами возник Юто в коридоре. Рядом с ним стояла та женщина. Её рука лежала на его локте. Он смотрел спокойно, по-взрослому, отстранённо.

Между нами ничего нет, — напомнила я себе.

Вчера он говорил, что будет ревновать.

Эта мысль не отступала.

Я шагнула на переход, не посмотрев налево.

Рэн заметил машину раньше.

— Акико!

Сбоку ударил свет фар. Завизжали тормоза. Кто-то закричал. Я успела увидеть белый капот, блеск асфальта, раскрытый рот водителя и руку Рэна, рванувшуюся ко мне.

Он толкнул меня назад. Сильно. Я упала на тротуар, ударилась локтем. Воздух вышибло из лёгких. Скрежет тормозов заглушил всё вокруг.

Потом раздался удар. Глухой и страшный. Рэн лежал на дороге. Машина остановилась в нескольких метрах. Распахнулась дверь, водитель выскочил наружу. Кто-то кричал, кто-то уже звонил в скорую. Люди побежали к Рэну.

Я сидела на тротуаре и не могла подняться. Ладони дрожали, в ушах звенело. Рэн лежал на боку и не двигался.

— Рэн, — позвала я.

Голос едва вышел.

Я заставила себя встать, споткнулась, едва удержалась на ногах и добралась до него. Последние метры опустилась на колени. Меня пытались отвести назад. Говорили, что пострадавшего нельзя трогать, что скорая уже едет, что ему нужен воздух.

Слова доходили до меня обрывками.

— Рэн. Рэн, пожалуйста.

Глаза у него были закрыты. На виске темнела кровь. Пять минут назад мы смеялись над плохой песней. Теперь он лежал на асфальте. По улице прошёл резкий порыв ветра. Кроны над нами загремели листьями, и среди этого шума в голове возникло одно имя.

Юто. Следом пришла вина. Я шла рядом с Рэном, а смотрела в коридор, которого здесь не было. Видела чужую руку на локте Юто. Злилась, ревновала, спорила сама с собой, доказывала себе право идти куда захочу и с кем захочу.

Дорогу я не видела. Теперь Рэн лежал передо мной. Он спас меня. Снова другой человек расплачивался за мою невнимательность, путаницу в голове и привычку разбираться в себе тогда, когда уже поздно.

Сирена скорой перекрыла шум улицы. Дальше память сохранила отдельные куски. Приехали врачи. Мне задавали вопросы. Я повторяла одно и то же:

— Он толкнул меня. Он спас меня. Это из-за меня.

Кто-то набросил мне на плечи тонкий аварийный плед. Я не могла понять, холодно мне или нет.

В больнице пахло антисептиком и пластиком. Свет бил в глаза. Меня посадили в коридоре у стены. Обработали локоть. Спросили, болит ли голова. Потом спросили о родственниках Рэна.

Я не знала. О нём я вообще знала мало. Имя. Факультет. Его привычку держаться так, словно всё находится под контролем. И ещё — он пел хуже, чем обещал, но лучше меня.

Телефон дрожал у меня в руке. Нужно было кому-нибудь позвонить. Маме.

Полиции уже сообщили. За дверями торопились врачи, по коридору прокатили каталку. На ресепшене женщина в маске негромко разговаривала по телефону.

Я открыла контакты и остановилась на имени Юто. Палец задержался над экраном. Позвонить ему я не могла. Весь вечер я пыталась убедить себя, что способна хотя бы несколько часов о нём не думать.

Вместо этого набрала маму. Она ответила сразу.

— Акико?

Я продержалась до её голоса.

— Мам, — выдохнула я. — Рэн… машина… он меня толкнул… он…

Продолжить не получилось. Мама выслушала мои обрывки и спросила:

— Где ты?

Я назвала больницу.

— Сиди там. Я еду.

После звонка мысли снова полезли одна за другой.

Надо было смотреть на дорогу. Не соглашаться идти с ним. Не думать о Юто. Не пытаться изображать обычную девушку, которая ходит в караоке и позволяет другому мужчине за ней ухаживать.

Я закрыла лицо ладонями. Перед глазами опять вспыхнули фары, рука Рэна, удар. Хотелось добраться до той секунды и вырвать её из случившегося. Вернуть всё назад. Переиграть.

Сказать ему: не надо. Не трогай меня. Пусть машина ударит меня, только не лежи потом вот так.

В конце коридора открылась дверь. Вышел врач.

Я вскочила, и коридор качнулся перед глазами.

— Мори Рэн? — спросила я. — Как он?

Врач посмотрел на меня усталым взглядом человека, которому подобные разговоры приходится вести постоянно.

— Вы родственница?

— Нет. Я… я была с ним. Он меня спас.

Врач опустил глаза к планшету.

— У него тяжёлая черепно-мозговая травма. Есть внутренние повреждения. Сейчас состояние удалось стабилизировать, но он без сознания.

Слова доходили до меня по отдельности и никак не складывались вместе.

— Без сознания… это значит…

Врач выдержал паузу.

— Он в коме.

Белые стены коридора расплылись перед глазами.

— Нет,

Врач продолжал говорить. Наблюдение. Ближайшие часы. Реанимация. Поиск родственников. Нужно ждать. Я опустилась на стул. Ноги больше не слушались.

Час назад он шутил про караоке. Спрашивал, иду ли я с ним, потому что хочу этого сама или потому что злюсь на другого. Он сумел увидеть то, в чём я сама не хотела себе признаваться. А потом вытолкнул меня с дороги.

Теперь Рэн лежал за одной из этих белых дверей, а я сидела в коридоре, закутавшись в аварийный плед.

В голове снова появилось имя Юто. Сначала достаётся мне. Потом рядом со мной начинают страдать другие. Я зажала рот ладонью, но всхлип всё равно прорвался — короткий, надломленный, чужой моему собственному слуху.

За больничным окном майский ветер ударил по деревьям. Листья зашелестели неровно, перебрасывая шорох с ветки на ветку. Дальше. Туда, где вода могла услышать эту новость раньше людей.