Япония 1907 год

Акико

Когда Юдзуру-сама впервые признал при всех свою вину, мне стало страшно. Я уже знала, что происходило после его попыток заслонить меня собой: стоило ему выступить вперёд, и вскоре все взгляды обращались ко мне.

На этот раз всё пошло по-другому.

После истории с испорченным кимоно дом Такацуки больше не мог притворяться, что ничего не происходит. Прежде наши жизни проходили рядом и постоянно соприкасались: локтями, страницами книг, мокрыми рукавами, затянувшимися взглядами. Теперь к этому прибавился выбор — опасный уже тем, что его можно было заметить.

Юдзуру-сама перестал прятать меня с прежней осторожностью.

Он по-прежнему не заговаривал со мной на каждом углу, не садился рядом в саду, не вёл себя так, словно порядки дома уже изменились. Однако после библиотеки и кимоно его план, о котором я тогда знала лишь часть, постепенно начал проступать наружу.

Сначала мне разрешили работать в библиотеке.

Разумеется, положение моё от этого не изменилось. По бумагам я помогала разбирать каталоги, протирала полки, переносила книги и подшивала документы для нового дела молодого господина. Но библиотека стала первой комнатой в доме, откуда меня не отправляли обратно на кухню сразу после поклона.

Юдзуру-сама приносил туда кипы бумаг из Токио, каталоги, образцы бумаги, списки учебников, расчёты и письма. Иногда он обсуждал со мной книги и ждал ответа. От этого мне становилось тревожно даже тогда, когда хотелось радоваться.

— Как ты думаешь, — спросил он однажды, раскладывая на столе тонкие тетради в серых обложках, — девочкам удобнее писать на такой бумаге или на более плотной?

Я вскинула голову и задела кисть.

— Мне?

— Здесь больше никого нет.

— Но…

— Акико.

Моё имя в его устах звучало спокойно, без привычной осторожности перед чужими ушами.

— Вы спрашиваете меня о деле, — сказала я.

— Да.

— Почему?

Юдзуру-сама задержался с ответом. За окном моросил дождь, капли медленно стекали по стеклу длинными прозрачными дорожками.

— Потому что ты умна, — сказал он. — И те, кто будет писать в этих тетрадях, во многом похожи на тебя. Я хочу знать твоё мнение.

Ответа у меня не нашлось. Я взяла обе тетради и принялась со всей серьёзностью сравнивать бумагу, стараясь занять себя этим как можно дольше.

Позже я узнала, что его «новое дело» было далеко от прихоти. Юдзуру-сама — хотя в мыслях я к тому времени всё чаще называла его Хару, всё ещё не решаясь произнести это имя вслух, — собирался открыть книжно-бумажную лавку и наладить поставки учебных материалов. Семье Такацуки предприятие сулило выгоду. Для меня сама возможность такого будущего казалась чудом.

В его расчётах, списках и разговорах о школах и книгах постепенно находилось место и для меня. Поначалу я лишь удивлялась тому, что мне позволяют брать в руки бумаги, пахнущие типографской краской, морем и будущим. Потом Хару начал оставлять мне всё больше работы: переписать список, разобрать книги, выбрать закладки, проверить карточки.

Однажды он сказал:

— Если лавка откроется, мне понадобится человек, который любит книги больше, чем боится людей.

Карандаш выпал у меня из рук, прокатился по столу и упал на пол. Хару успел поднять его первым.

— Я боюсь людей, — сказала я, разглядывая свои руки.

— Знаю.

— Тогда почему вы так говорите?

Он положил карандаш возле моей ладони.

— Потому что страх всё равно не мешает тебе приходить. А дрожать ты начинаешь уже потом.

Я рассмеялась, прикрывшись рукавом. Хару тоже улыбнулся — едва заметно, той улыбкой, которую я видела лишь наедине.

До сих пор я думала: «Юдзуру-сама добр ко мне». Теперь в голове появилась другая мысль: «Он меня видит». Я поспешила от неё отвернуться.

Дом видел достаточно.

Госпожа Такацуки стала обращаться со мной жёстче. Старшая служанка больше не понижала голос в моём присутствии и бросала слова прямо в лицо.

— Книги не меняют кровь, — сказала она однажды, когда я несла стопку каталогов. — Хоть залистайся.

Я прошла мимо, удерживая бумаги обеими руками. Края каталогов врезались в ладонь.

Мичико-сама, несостоявшаяся невеста Юдзуру-сама, оставалась в доме ещё несколько недель. Со мной она держалась вежливо и редко задерживала на мне взгляд. Я никак не могла решить, чего ждать от неё.

Однажды она нашла меня одну в библиотеке.

— Вы любите читать, — сказала она, остановившись возле полки.

Я сразу закрыла книгу и отложила её.

— Простите, госпожа.

— Я не просила прощения.

Я поклонилась. Она приблизилась. Светлое кимоно хранило слабый запах сливы.

— Юдзуру-сама возвращался из Токио не из-за меня, — произнесла она спокойно. — И дела здесь ни при чём.

Я подняла глаза. Мичико-сама разглядывала корешки книг.

— Я не понимаю, о чём вы, госпожа.

— Конечно, понимаете.

Я промолчала. Мичико-сама провела пальцем по переплёту одной из книг.

— Ваше несчастье, Акико, в том, что он привык брать вину на себя.

Лицо обдало жаром.

— Я его об этом не просила.

— Верю, — сказала она.

Насмешка из её голоса исчезла. Осталась одна усталость.

— Иногда просьба и не требуется, чтобы стать причиной.

Она ушла.

Я ещё долго стояла среди книг, злясь на неё за правду, от которой сама всё это время отворачивалась.

Весной Хару стал чаще приезжать в город по делам. Он ездил между Йокогамой и Токио, встречался с поставщиками, обсуждал печать, стоимость бумаги, аренду и счета. Отец по-прежнему держал его под надзором, хотя относиться к занятиям сына как к пустой прихоти уже не мог.

Иногда Хару брал меня с собой.

Разумеется, официально всё выглядело иначе. Я сопровождала коробки с образцами, списки, книги и подшивки. Так было положено объяснять другим. Для нас эти поездки значили больше: Хару показывал мне мир, который прежде я видела только со стороны.

Впервые город открылся мне не чередой поручений. Я могла идти и смотреть по сторонам, никуда не торопясь.

На перекрёстках звенели трамваи. Газетчики выкрикивали новости, стараясь перекрыть уличный гул. За витринами лежали иностранные ручки, блокноты, зонты и ткани непривычных оттенков. Женщины в хакама спешили на занятия, мужчины в костюмах шагали с деловым видом. Над улицами тянулись чёрные прямые провода — ещё один знак мира, который быстро учился жить по новым правилам.

В тот день дождь застал нас у выхода из маленькой типографии, где Хару долго спорил о цене на бумагу.

Первые капли упали на мостовую, и через несколько мгновений вода уже хлестала по улице.

Вокруг один за другим раскрылись зонты. Люди бросились под навесы. Кто-то смеялся, кто-то ругался.

Я прижала к груди свёрток с образцами и собиралась добежать до ближайшей крыши, когда Хару остановил меня рукой.

— Стой.

Он снял пиджак.

Я сразу узнала этот жест и покачала головой.

— Нет. Вы промокнете.

— Уже.

— Хару…

По имени я обращалась к нему редко — когда нас никто не слышал или когда страх заставлял забыть о правилах.

Хару задержал на мне взгляд. Затем набросил пиджак мне на плечи. От ткани пахло дождём, бумагой, чернилами и им.

— Раньше я сам был дождём, — произнёс он с лёгкой улыбкой. — Неприятно признавать, но теперь он мне не нравится.

Я посмотрела на него. Вода стекала с волос на виски, дальше за воротник рубашки. Он промокал на глазах, продолжая держать пиджак над моими плечами.

— Почему? — спросила я.

Хару приподнял край ткани над моей головой.

— Потому что он касается тебя раньше меня.

Я забыла о людях вокруг.

Следовало отвернуться, спрятать лицо, сделать вид, что смысл его слов прошёл мимо. Вместо этого я продолжала смотреть на него. Дождь заполнил улицу, и между нами осталось лишь мокрое расстояние да тяжёлая ткань на моих плечах.

Мы вместе побежали к трамвайной остановке. Дождь бил по мостовой и крышам, пока мы бежали рядом.

В трамвае было тесно. Люди входили промокшие, раздражённые, шумные. От одежды тянуло дождевой водой, табаком, духами и пылью. Окна запотели. Дамы подбирали подолы, мужчины держались за ремни и перекрикивали стук колёс. Несколько взглядов задержались на мне дольше положенного, и я крепче прижала свёрток к груди.

Я старалась занимать как можно меньше места.

Трамвай дёрнулся. Чужое плечо ударило меня в бок.

Мужчина рядом наклонился, протискиваясь к выходу. Я отступила и упёрлась спиной в холодную стенку. Свободного места больше не осталось. Воздуха тоже начало не хватать.

Хару шагнул ко мне.

Он встал впереди, одной рукой взялся за поручень над моей головой, второй упёрся в край соседнего сиденья.

Теперь между толпой и мной были его плечи.

Вагон продолжал качаться, люди напирали со всех сторон, мужчины поглядывали в нашу сторону. Хару ничего не говорил. В этом не было необходимости.

За его спиной я наконец смогла выдохнуть и подняла голову.

Он смотрел вперёд, слегка нахмурившись, удерживая равновесие и оставляя мне небольшое пространство, куда никто больше не мог протиснуться.

— Вам неудобно, — прошептала я.

— Зато тебе спокойно.

— Вы всегда отвечаете так, как если бы это легко.

Трамвай снова качнуло. Мои пальцы задели его рукав.

Хару повернул голову.

— Акико, — произнёс он, — если хоть одна вещь в этом мире должна даваться тебе легко, пусть это будет дыхание.

Глаза защипало.

Такие слова казались несправедливыми здесь, среди чужих локтей, мокрой одежды и зонтов. Через несколько остановок нам предстояло выйти, и Хару снова станет господином, а я — дочерью служанки, которой позволили подойти к нему ближе, чем следовало.

В тот день сил поддерживать эту привычную границу у нас обоих оставалось всё меньше.

Когда мы вышли, дождь продолжался. Теперь его стук сопровождал нас по улице, не заглушая слов, уже сказанных в трамвае.

Через два месяца Хару отказался от наследства.

Без ссоры, крика и красивой сцены под цветущей сакурой. Однажды он вошёл в кабинет отца и положил перед ним бумаги.

План лавки. Договор об аренде маленького помещения. Расчёты. Список поставщиков. Письмо с просьбой исключить его из числа прямых наследников дома Такацуки.

Когда Хару рассказал мне об этом, мы стояли возле пустой полки в будущей лавке.

Помещение было маленьким. Пахло свежими досками, известью и сырой бумагой. За окном тянулась улица Йокогамы — обычная городская улица, где люди спешили по своим делам.

— Ваш отец согласился? — спросила я.

Хару усмехнулся.

— Нет.

— Тогда как…

— Он сказал, что я глуп.

— Это невежливо с его стороны.

Хару посмотрел на меня, и я смутилась.

— Потом он сказал: если я решил разрушить себе жизнь, делать это придётся без его денег.

— Это тоже невежливо.

— Да.

— И что вы ответили?

Хару провёл ладонью по пустой полке.

— Что у меня есть всё необходимое.

Следовало спросить о лавке. О книгах, бумаге, поставщиках, деньгах. О том, на что мы собираемся жить.

Я спросила другое:

— И что же?

Он повернулся ко мне.

Свет из окна ложился на его лицо, а глаза темнели до цвета глубокой воды перед дождём.

— Ты.

Я рассердилась раньше, чем успела подобрать ответ.

— Это нечестно.

— Что?

— Говорить такие вещи и ждать, что ими можно всё решить.

— Разве нельзя?

— Нет. После них невозможно отвечать спокойно.

Хару подошёл ближе.

— Тогда не отвечай спокойно.

Я смотрела на него. Пальцы выдавали меня мелкой дрожью.

Вокруг стояли пустые полки, стены ещё ничем не были закрыты, а будущее существовало пока лишь в бумагах, лежавших у Хару. Один ответ отделял меня от прежней жизни — кухни, привычной незаметности и любви, которую столько лет было удобнее принимать за благодарность.

— Я не хочу быть причиной, — сказала я.

— Ты не причина.

— Тогда кто я?

Хару помедлил.

— Мой выбор.

Возражения, которыми я столько времени прикрывалась, закончились.

— Тогда выбирайте меня бережно, Хару, — сказала я, опуская глаза. — Я очень долго боялась.

Хару улыбнулся. Он ждал этих слов давно.

#запретнаялюбовь #дочьслужанки #молодойгосподин #бракпорасчёту #социальноенеравенство #женскоеобразование #тайнаялюбовь #японскаяромантика