В пустоте нет ничего. Я растворяюсь. Перестаю быть. Существовать. А ещё я жду её. Жду, когда она придёт за мной. Заберёт с собой.

Но вдруг на самой границе небытия я чувствую прикосновения. Сухие морщинистые руки цепко тянут меня обратно. Против моей воли, потому что я знаю: там страшнее. Там папы и Ханны больше нет. Но те же руки бережно приподнимают мою голову, и до меня доносится скрипучий старческий голос с едва уловимым акцентом:

— Пей… Пей, девочка.

Безоговорочно пью, не различая ни вкуса, ни запаха. Пусть это будет яд. Лишь бы оказаться там, с ними…

Я снова проваливаюсь в беспамятство. Но сквозь него почему-то пробиваются незнакомые голоса.

— Сколько она без сознания?

— Почти трое суток, — отвечает скрипучий голос.

— Уверен, что нет внутренних повреждений?

— Не в теле её раны, не в теле…

— Ты моя крепость, — шепчу я в пустоту. Жду ответа. Зову. Молчание. — Ты моя крепость, Ханна!

«Живи, Астрид», — шелестит мне пустота.

Нет. Нет-нет… Ты не должна оставлять меня вот так!

Грудь сдавливает словно тисками, воздух мечется внутри, обжигая лёгкие. Вдохнуть полной грудью невозможно, да и незачем. Жить незачем.

Сухие морщинистые ладони ложатся на моё лицо, фиксируя голову.

— Смотри на меня, — приказывает голос.

Нет, пожалуйста, нет. Пустота, поглоти меня, забери, унеси прочь. Не хочу больше оставаться в этом проклятом мире. Я задыхаюсь. Кажется, грудная клетка вот-вот сломается от судороги.

— Не отводи взгляд! — трясут меня чьи-то руки грубо и настойчиво. — Держись за меня.

Распахиваю глаза. Надо мной нависает седая голова. Глаза у него чёрные, бездонные. Как сама пустота.

— Смотри на меня. Медленно, очень медленно и глубоко вдыхай.

Хочу воспротивиться, но чёрные глаза не позволяют отступить, смотрят, не мигая, проникая взглядом в самую душу. В них нет ни сочувствия, ни жалости — только холодное наблюдение и нечеловеческая мудрость.

— Вдох… Глубже. Со мной.

Тело повинуется против воли. Лёгкие втягивают воздух мелкими прерывистыми глотками.

— А теперь спи.

И я послушно падаю в чёрную бездну, где нет ни боли, ни тоски, ни воспоминаний. Только обволакивающая успокаивающая пустота.

Сознание возвращается вместе с острой болью, пронзающей правую ногу. Даже сквозь сомкнутые веки ощущаю нестерпимое жжение в глазах, а ещё чей-то пристальный взгляд и тихие удаляющиеся шаги. Голова нещадно гудит. Пытаюсь пошевелиться, но вспышка боли сковывает движение. Едва слышно стону и с трудом разлепляю веки.

Господи, ощущение — будто в глаза засыпали горсть мельчайших осколков стекла и они впиваются в зрачок. Щурюсь, пытаюсь сфокусировать зрение и вижу деревянный потолок. Лежу на чём-то мягком и очень низком, почти у самого пола. Или я и лежу на полу?

Осторожно ощупываю правую ногу и чувствую тугую повязку, а под ней что-то твёрдое, намертво зафиксировавшее голень.

С усилием приподнимаю голову и осматриваюсь. Комната небольшая. Окно. Настоящее окно, сквозь которое пробиваются лучи солнца. Но оно зарешечено железными прутьями. На одной из стен проступает мутный, выцветший от времени рисунок. Дерево. Я знаю это дерево. Сакура. В оранжерее Гимлеона их полно. Из обстановки в комнате нет ничего, кроме моей низкой кровати, да этих блёклых узоров, вглядываться в которые нет ни малейшего желания. Понятия не имею, где нахожусь. Мне не интересно. Мне всё равно. Но одно я знаю точно: я здесь не одна.

— Выходи, — произношу в сторону тёмного угла, не оборачиваясь. — Я знаю, что ты там.

В ответ раздаётся тихое потрескивание старых половиц. Человек обходит кровать и останавливается напротив, возвышаясь надо мной.

Я помню ту ночь. Каждую деталь. Такое не забывается. И его я тоже помню. Человека в капюшоне. Он и сейчас его не снимает. Но я чувствую взгляд.

— Очнулась, значит… — скрипит голос с лёгким акцентом.

Бросаю взгляд на отодвинутую деревянную дверь. В её проёме стоит старик и буравит меня взглядом. В нём необычно всё, начиная с внешности и заканчивая одеждой. Лицо изрыто тысячью морщин. Длинная седая борода. И глаза… Узкие, угольно-чёрные, пронзительные. Нависшие веки придают его прищуру тяжесть вечности.

Старик не спеша проходит в комнату, бережно неся в руках посуду необычной формы. Его движения медленные, но уверенные.

— Жажда мучает, полагаю.

Он приближается и протягивает мне сосуд. Из этого пить?

— Надо же, глиняный кувшин притащил, а про чашку забыл, вот старая голова! — старик с досадой качает головой. — Тэмо… — переводит хмурый взгляд в угол комнаты и сердито прищуривается. — Тэмотсу, невежливо стоять перед гостьей, накинув капюшон и скрывая лицо. Сними немедленно!

Тэмотсу едва качает головой в знак протеста. Но старик прожигает его взглядом из-под нависших седых бровей. В этом взгляде читается не просто строгость, а воля, закаленная временем. Тэмотсу сдаётся и отбрасывает капюшон назад. Парень. Может, даже моего возраста, а может, чуть младше. Тёмные пряди падают на глаза. Миндалевидные глаза такие же чёрные, как у старика.

— Это Тэмотсу. Зови его Тэмо. Он у нас не склонен к разговорам. Меня зовут Масуми.

С трудом перехватываю кувшин. Пальцы дрожат, едва удерживая вес. Но сырая глина приятно холодит исцарапанные ладони. Я пью жадно, почти захлёбываясь, пока старик не забирает кувшин обратно.

— Полегчало? — спрашивает он. Игнорирую вопрос. Равнодушно скольжу взглядом мимо него и Тэмо, утыкаясь в глухую стену. — Как тебя зовут, дитя?

Снова перевожу взор на старика. Первой вспыхивает машинальная мысль — назваться чужим именем. Но на эту ложь просто нет сил. Или мне уже настолько глубоко плевать.

— Астрид Вендель.

— Не хочешь узнать, где находишься?

— Не интересно.

— Ты в моём доме, — говорит Масуми, продолжая изучать меня взглядом. — Не волнуйся, здесь ты в безопасности.

Скептически хмыкаю. С чего он взял, что я ищу безопасности?

— И совсем не спросишь, кто мы? — сверлит взглядом Масуми.

— Не интересно.

— Хм… Хорошо. Отдыхай. Твоей ноге нужен покой. Перелома нет, только разрыв связок. Но я наложил для надежности шину. Ещё наложил кое-какие швы на спине. Сейчас ты ничего не чувствуешь, но ночью боль даст о себе знать. Через два часа принесу еды.

Вздрагиваю, как от удара током. Резко прошибает озноб. Тело покрывается липким холодным потом. Два часа. Сто двадцать минут. Семь тысяч двести секунд, которые я отсчитывала в том аду, пока…

Желудок скручивает отвращением. И вся выпитая вода вместе с желчью оказывается на полу. Дышу сипло, пытаясь унять бунт желудка, вернуть контроль над телом. Запереть воспоминания… навечно.

— Не бойся грязи на полу — она лишь отражение пройденного пути, — бормочет старик. — Хм… Как интересно… Как интересно.

Отрываю взгляд от грязного месива на полу. Старик всё так же невозмутимо возвышается надо мной. Но его глаза, потерявшие всякий интерес к реальности, устремлены не на меня — он буравит то, что ещё несколько мгновений назад было в моём желудке, медленно, очень медленно поглаживая седую бороду.

Небрежно вытираю губы рукавом чужой рубашки. Замечаю бинты, туго обмотанные вокруг запястий.

— Интересно… не интересно… — бормочет старик, качая головой. Вдруг резко поворачивается к парню: — Тэмо, убери тут все!

И, не дожидаясь ответа, устремляется к двери. Замирая в проеме, он оборачивается, испепеляя меня прищуром угольно-чёрных узких глаз.

— Не забудь: еда через ДВА ЧАСА.

И меня снова выворачивает наизнанку. Клянусь, этот старый чёрт сказал это специально!

Масуми оказался прав — ночью боль напомнила о себе. Но проснулась я не от неё.

Кошмары… Они выжгли дотла все светлые воспоминания. Агония теперь моя ежедневная спутница, сжимающая грудь мёртвой хваткой, лишающая воздуха.

И снова седая голова склоняется надо мной, и снова шершавые ладони касаются моего лица. И приказ: смотреть в его глаза. В чёрную бездну. Может быть, поэтому я так судорожно глотаю воздух, наполняя им лёгкие до предела? Потому что в этих зрачках нет ни тени сожаления, ни сочувствия — только холодное наблюдение.

В руке старика появляется небольшая глиняная баночка, наполненная какой-то мазью. Старик осторожно втирает её в кожу вокруг швов на спине.

Так продолжается две ночи.

В третью мне не спится. Лежу, уставившись в потолок, пытаясь мысленно бежать от всего. От тянущей боли в ноге и ноющей спины. И особенно — от воспоминаний.

В комнате тишина, нарушаемая моим прерывистым тяжелым дыханием. С усилием поднимаюсь с низкой кровати. Медленно, опираясь на стену, иду к окну. Железная решётка кажется надёжной преградой для тварей. Как этот безумный старик умудряется выживать здесь в одиночку? Где берёт припасы?

Прислоняюсь лбом к холодному металлу. Жадно вдыхаю горький ночной воздух. Поднимаю взгляд и теряю его в бездонном ночном небе. Луна сегодня особенно яркая. Отворачиваюсь и смотрю на дверь. Всё равно мне сегодня не уснуть, поэтому решаю впервые выйти наружу.

Бесшумно открываю дверь. Коридор пуст и погружён в полумрак. Шаг за шагом, держась за стены, крадучись иду вперёд. Старый дом спит. Его стены, как и в моей конуре, исписаны блёклыми полустёртыми рисунками — призраки жизни в мире ДО. Идти больно, но терпимо. Прохожу мимо нескольких закрытых дверей. Одни распахнуты настежь, будто приглашают войти. Осторожно заглядываю внутрь.

Книги. Книги. Книги… Они повсюду. На полках, столах, даже на полу. Все они истлели от времени. В центре этого бумажного хаоса стоит массивный стол. На нём лежат раскрытые тома и рукописи. Надписи на корешках стёрлись, но на некоторых ещё можно различить буквы. Смесь библиотеки и кабинета.

Равнодушно скольжу взглядом по комнате. Тут мне делать нечего. И я уже готова повернуться к выходу, как вдруг в ярком свете луны что-то на мгновение ослепляет глаза. Подхожу ближе.

На стене висит меч необычной формы. Клинок изогнутый, лезвие тускло поблёскивает в полумраке. Рукоять обтянута тёмной кожей с вышитыми узорами, напоминающими когти птицы. Невольно протягиваю руку и касаюсь холодной стали. Вдоль неё выгравированы какие-то иероглифы. Лезвие гладкое, отполированное и острое.

— Это катана, — раздаётся скрипучий голос за спиной.

Вздрагиваю, отдёргивая руку, и резко оборачиваюсь. Старик стоит в дверях.

— Ятагарасу но Кэн, — продолжает он, медленно подходя ко мне. — Меч трёхлапого ворона. Старые предания говорят, что сама Аматэрасу, богиня солнца, однажды отправила Ятагарасу в мир людей.

— Чтобы проливать кровь? — криво усмехаюсь, глядя на тусклый блеск стали.

— Чтобы указывать путь, — мягко поправляет Масуми, сцепив руки за спиной. — Ятагарасу был вестником неба. Говорят, он явился людям в самые тёмные времена, когда они блуждали в бескрайних лесах, гибли от чудовищ и уже не верили, что когда-нибудь увидят свет. Он должен был вывести заблудших из тьмы. Напомнить им, что солнце всегда возвращается.

Старик на мгновение замолкает, задумчиво глядя на клинок.

— Но люди остаются людьми. В мире, где жестокость переживает даже надежду, порой недостаточно просто указать дорогу. Иногда её приходится прокладывать самому. Потому и появился этот меч. Его создали не для того, чтобы нести смерть. Его создали, чтобы прорубать путь сквозь тьму.

Очередная попытка завернуть смерть в красивую сказку.

Масуми останавливается в нескольких шагах, его глаза по-прежнему не выражают ничего, кроме вечной мудрости и холодного наблюдения.

— Этот меч передавался в моей семье из поколения в поколение, — говорит он, протягивая руку к катане. — Он видел многое, пережил века. Был свидетелем рассветов и закатов, войн и мира. Он впитал в себя кровь многих воинов.

Масуми медленно снимает катану со стены. Лезвие мерцает в лунном свете. Невольно задерживаю дыхание от его смертоносной красоты. Старик бережно держит меч в руках, и на его лице проскальзывает грусть.

— Он должен был принадлежать моему сыну Карасу… Но Карасу мёртв.

Внезапно Масуми отпрыгивает назад и клинком стремительно описывает дугу в воздухе. Я столбенею, но не от ужаса, а от восхищения. От лёгкости движений старика, от его грации и плавности. Меч рассекает воздух, но в тишине комнаты не слышно шагов старика — лишь свист клинка. Это завораживает.

Старик замирает в уверенной стойке, кончик клинка прижат к полу, сосредоточенный взгляд упирается в меня.

— Почему вы до сих пор здесь? — вырывается у меня. — Почему не ушли в безопасный сектор? В анклав?

Масуми медленно выпрямляется и не спеша убирает меч обратно на стену.

— Это место — не просто старый дом. Мой дед был основателем школы восточных единоборств. Эти стены помнят множество учеников. Здесь, вдали от родной земли, мы возродили дух Японии, перенесли его в сердце Швеции. Как я могу предать память предков, бросив все на произвол судьбы? Это больше, чем просто школа. Это часть моей семьи, моей души.

Старик обходит меня, направляясь к выходу из комнаты.

— Разве Тэмо…

Масуми замирает в проёме.

— Тэмотсу не мой сын, — произносит он, оборачиваясь ко мне вполоборота. — Лишь ещё один росток, уцелевший на пепелище руин. Судьба привела его сюда… Здесь он обрёл дом.

Масуми исчезает в темноте коридора, оставляя меня наедине с собой. Поднимаю взгляд на стену. Ятагарасу но Кэн. Трехлапый ворон…

Нет, это немыслимо. Здесь, в мире, где земля пропитана гнилью некроформов, где выживает сильнейший, изящная катана — всего лишь красивая и бесполезная игрушка.

Но что за странное покалывание в груди? Волнующее и тревожное.

— Забудь, — шепчу я себе. — Старик просто напрочь съехал кукухой от одиночества.

С этой мыслью я возвращаюсь обратно в свою конуру. Спать.