Мы останавливаемся у края широкой полосы потрескавшегося асфальта.

Странное место. Широкая дорога никуда не ведёт, просто обрывается у молодого березняка, будто кто-то однажды взял и вычеркнул её продолжение.

Метрах в ста, прямо среди деревьев, застыла огромная крылатая машина. Берёзы проросли сквозь её шасси, намертво прижав потемневший корпус к земле. Чуть поодаль возвышается покосившаяся башня. Верхние стёкла давно выбиты, а ржавая антенна согнулась почти пополам.

Рядом темнеет длинное приземистое здание из рифлёного металла. Его стены покрыты бурыми разводами ржавчины, а широкие ворота перекошены так, словно их однажды выломали и больше не смогли закрыть.

Над воротами всё ещё висит старая металлическая табличка. Краска почти облезла, но я всё же разбираю начало длинного шведского слова:

FALLSKÄRM...

Дальше буквы безжалостно съела ржавчина.

Для меня, выросшей в Гимлеоне, где после апокалипсиса давно звучит в основном английская речь, это слово выглядит как привет из другого времени. Из мира, которого больше нет.

«Химера» быстро проверяет здание и даёт сигнал. Пусто.

Бойцы тут же загоняют внедорожники внутрь.

Внутри пахнет сыростью, ржавчиной и старой пылью. С потолочных балок свисают истлевшие куски ткани. Под ногами хрустит стекло и смятые листы металла.

Вдоль дальней стены, почти под самой крышей, тянется ряд прямоугольных окон. Одни давно выбиты, другие заколочены потемневшими досками.

И только в свете фар от внедорожников я замечаю ещё две крылатые машины. Только эти стоят под крышей.

— Внимание! — громко чеканит Том. — Никто по ангару не шляется! Держим друг друга в поле зрения. Васко, раздай сухпайки. До рассвета остаёмся здесь. Устраивайтесь на ночлег.

Сухой паёк застревает в горле. Аппетита нет ни у кого. Точнее, у меня, отца, Лиззи, Тима и Адама. Пятеро из семи — вот что осталось от группы гражданских.

Питер… Ничем не примечательный парень, затерявшийся в массе среднего уровня города Гимлеона. Робкий и пугливый, боявшийся некроформов. Страшившийся суровых взглядов бойцов «Химеры». Но…

Единственный. Среди этих бесстрашных солдат, закалённых за стенами города.

Единственный. Среди амбициозных учёных, одержимых своими открытиями.

Единственный. В сравнении с той, кто задавала вопрос о спасении других людей.

Единственный, кто протянул руку помощи. Кто не отвернулся. Кто не отшатнулся от той обречённой женщины. Кто бросил вызов всему отряду и капитану.

Безумный акт милосердия. Капля сострадания в океане равнодушия.

Он поступил не как герой. О нём не напишут в новостной сводке. И его поступок не станет легендой. Скорее его история станет напоминанием, что госпожа Смерть безжалостно стирает с лица земли глупых и наивных.

Помещение резко освещается тусклым мигающим светом.

— Ну наконец-то, — ворчит Багзи, склонившись вместе с Финном над открытым капотом. Они что-то усердно перебирают в проводах.

На бетоне у их ног стоят два переносных прожектора. Они направлены в пол, заливая пространство вокруг машин мягким свечением и оставляя высокую крышу ангара в привычной темноте. Видимо, их стараниями в ангаре появился свет. Остальным бойцам капитан отдал, наверное, приказ охранять периметр. В помещении я их не вижу.

Недоеденный безвкусный ужин отправляется обратно в герметичный пакет, который я тут же убираю в рюкзак. Бросаю мимолётный взгляд на отца. Он сидит на смятых спальных мешках, уставившись в бетонный пол — снова ушёл в свою раковину. Стоит ли попытаться поговорить с ним? Делаю пару шагов в его сторону, но тут же останавливаюсь. Нет. Только Ханна в нашей семье умеет вытаскивать отца из его скорлупы, читать между строк его непроницаемого молчания.

Я так и застываю на полпути. Чтобы не стоять глупым столбом посреди ангара под недоумевающими взглядами Тима, Адама и Лиззи, резко поворачиваю в сторону, делая вид, будто просто решила осмотреться.

Справа, прямо в металлической стене, темнеет широкий проём без дверей. Подхожу ближе и заглядываю внутрь. В полумраке угадываются ряды ржавых железных шкафчиков. Для очистки совести оглядываюсь через плечо. Отсюда все так же отлично видны капот внедорожника, учёные и пара бойцов. Вдобавок лучи прожекторов выхватывают часть этого отсека.

Я на виду. В зоне доступа. Никаких нарушений.

Со спокойной душой перешагиваю порог. Дверцы некоторых шкафчиков висят на одной петле, другие наглухо закрыты и покрыты глубокой ржавчиной. На бетоне валяются перевёрнутые деревянные скамейки. Обычная раздевалка, точь-в-точь как у нас в тренажёрном зале в Гимлеоне. Только безжизненная.

Я тянусь к одному из шкафчиков. Внутри пусто, лишь клочок истлевшей ткани зацепился за ржавый крючок. На дне замечаю пожелтевший прямоугольник бумаги. Разворачиваю его. Старая фотография. На ней группа людей в какой-то экипировке стоит на фоне этого здания. Все широко улыбаются, подставив лица солнцу.

— Астрид!

Я вздрагиваю, фотография выскальзывает из рук, и я резко поворачиваюсь на голос.

Санчес стоит в дверном проёме, скрестив руки на груди. В его кофейных омутах плещется нескрываемое раздражение, брови сведены к переносице.

— Что ты здесь делаешь? Я же ясно сказал: не разбредаться по зданию!

— Просто осматриваюсь, — невинно хлопаю ресницами, играя дурочку.

— Осмотр периметра — работа моих людей, а не гражданских. Это зона потенциальной опасности. И чем меньше ты будешь шастать где попало, тем больше шансов вернуться в Гимлеон живой.

Стараюсь не закатить глаза. Его пафосные речи начинают действовать на нервы.

— Обязательно учту ваше ценное мнение, капитан, — язвлю.

— Ты выронила…

— Неужели? Сама бы ни за что не заметила. Спасибо, капитан Очевидность, — бормочу себе под нос, подняв и снова рассматривая фотографию.

Тяжелые шаги капитана гулко отдаются эхом в тесном помещении.

— Ты выронила пистолет тогда! — повторяет он с нажимом, протягивая мне моё оружие и буравя меня взглядом.

Подхожу к шкафчику и возвращаю фотографию на место.

— Зачем он мне? — бросаю, не глядя на капитана. — Я не смогла заставить себя нажать на этот чёртов курок.

Продолжаю бессмысленно осматривать шкафчики, проводя ладонью по дверцам. Капитан следует за мной по пятам.

— Затем, что в следующий раз рядом может никого не оказаться…

— Здесь полно вооружённых бойцов, — кидаю я через плечо и, вспомнив недавние слова Деклана, с сарказмом добавляю: — Которые только и мечтают сложить головы ради защиты амбициозных учёных.

— Нет. Здесь полно людей, которых мне придётся защищать, — слышу я уже над самым ухом. — А это разные вещи, Астрид.

Наконец, один шкафчик поддается, и я его открываю.

— Хватит! — Санчес резко захлопывает дверцу шкафчика прямо перед моим носом. Возмущённо оборачиваюсь. — Не стоит прикасаться к вещам, если не хочешь подхватить какую-нибудь заразу. — Его голос становится более жёстким, почти требовательным: — Я видел твоё лицо, когда Питер сказал…

— К чему вспоминать глупого мертвеца? — перебиваю я. — Он стал отличным ужином для некроформа. Достойный финал для идиота, верившего в человечность. Смешно.

— А мне смешно смотреть, как девчонка с верхнего уровня, неспособная даже выстрелить, кривит губы и делает вид, будто смерти не существует.

— С каких пор сурового капитана Санчеса волнует поведение бездушной куклы? — приподнимаю бровь в саркастичной усмешке.

Санчес молчит несколько секунд, не разрывая зрительного контакта, а потом отвечает неожиданно тихо и просто:

— С тех пор, как я взял на себя ответственность вернуть тебя домой живой.

Его слова выбивают почву из-под ног. Я смотрю на капитана во все глаза, не в силах вдохнуть и ощущая его близость каждой клеточкой тела.

Вдруг Том опускает взгляд на мои губы. Медленно поднимает руку, заводит выбившийся локон мне за ухо, а затем большим пальцем с едва ощутимым нажимом очерчивает контур моей скулы.

— Ты переходишь границы, капитан, — шепчу я.

— Эту игру начала ты. Так закончи её… — хрипло выдыхает он и убирает руку.

Но тут же кладёт ладонь на моё бедро и скользит ею вниз. Я судорожно выдыхаю, замирая, но Том лишь с силой вкладывает пистолет в кобуру и с щелчком застёгивает хлястик.

— Может, ты и не выстрелишь из него, но он всегда должен быть при тебе. Для моего спокойствия.

Том отступает на шаг, разрывая эту удушающую близость. В его глазах полыхает опасная смесь вызова и сдерживаемого желания.

— А теперь пошли в зал. И больше не суйся сюда.

Направляюсь к выходу. За спиной слышу уверенные шаги капитана.

Лиззи, Адам и Тим, тесно сгрудившись, о чём-то шепчутся. Замечают меня, и парни тут же отводят взгляд, а Лиззи смотрит. В её глазах все ещё стоят непролитые слёзы, нос и губы распухли. Она переводит взгляд на Санчеса за моей спиной и задерживает на нём.

— Капитан! — громко зовёт Снор, спеша к нему из глубины помещения. — В подземных резервуарах за ангаром мы нарыли остатки топлива! Похоже, старый склад заправщика.

Том останавливается и оценивающе сдвигает брови:

— Сколько ситина у нас осталось?

— Восемь капсул, — тут же басит Снор. — Нам с головой хватит, чтобы не соваться в тот чёртов город на обратном пути! Объедем его по самой дальней дороге!

Том сдержанно кивает и уходит с великаном вглубь ангара.

Отец, кажется, даже не двинулся с места. Собравшись с духом, подхожу к нему, сажусь рядом. Папа не шевелится, его взгляд прикован к бетонному полу. Молчу. Знаю, что он сам заговорит, когда будет готов.

Проходит минута, другая. Червь сожаления уже шевелится во мне. Отец никогда не пустит меня в свою раковину, в свой мир. Чувствую острое желание подняться и не беспокоить его своим непрошеным присутствием.

— Знаешь, — вдруг хрипло заговаривает он и поднимает голову. Встречаюсь с его опустошенным взглядом, и у меня перехватывает дыхание. — Поступок Питера… это напомнило мне о нас. О тех, кем мы были раньше. До того, как мир захлестнуло этим кошмаром. До вируса, до некроформов.

Я внимательно смотрю на измученное лицо отца, стараясь понять, что творится в его душе.

— Мы не были такими… Мы растеряли человечность. Тогда чем же мы отличаемся от некроформов?

— Это цена выживания, пап.

Он усмехается, но в этой усмешке нет ни тепла, ни радости, только горькое разочарование.

— Выживание любой ценой? Убивая, грабя, предавая? Где та грань, дочь, после которой мы становимся монстрами, сражающимися с другими монстрами?

Я не знаю, что на это ответить. Да папа и не ждёт от меня ответов. Он с шумом выдыхает и проводит рукой по лицу.

— Я приготовил тебе место, — указывает подбородком на расстеленный рядом спальник.

— Спасибо, пап, — киваю, но не двигаюсь с места — не до сна мне сейчас. Нужно отвлечься от этих паршивых мыслей. — Тут раньше был… э-э… аэро… — запнувшись, пытаюсь вспомнить слово.

— Аэропорт? — подсказывает отец.

Я киваю. Кажется, да, так.

— Тут самолёты, — указываю на ржавые машины.

Отец провожает взглядом мою руку.

— Это ангар. Тут был раньше аэродром для парашютистов.

— Пара… что?

— Парашютисты, — повторяет отец. В его глазах вспыхивает слабый огонёк. — Были такие люди, смелые или отчаянные. Платили деньги, чтобы спрыгнуть с самолёта с огромным тканевым куполом в рюкзаке за спиной.

Я удивленно вскидываю бровь:

— Прыгнуть с самолёта?..

— Да.

— Но зачем?

Отец пожимает плечами.

— Говорили, адреналин, ощущение полёта, пьянящий вкус свободы. Они хотели почувствовать себя живыми. Как птицы в небе, наверное. Мир был другим, полным возможностей и странных увлечений. Глупостей, если хочешь. Но в этих глупостях и была жизнь.

Отец снова замолкает, погружаясь в воспоминания. Хочется зацепиться за эту искру в его глазах, не дать ей погаснуть.

— А ты когда-нибудь прыгал?

В уголках глаз отца появляются морщинки.

— Нет, — слегка усмехается он. — Я был слишком труслив для этого. Слишком цеплялся за землю.

— И никогда не хотел попробовать?

Отец снова смотрит на ржавые самолёты, словно видит там что-то, чего не вижу я.

— Один раз, в колледже, чуть не решился. Даже с другом поспорил. Но в последний момент сбежал. Струсил.

Я невольно улыбаюсь, представляя молодого отца, который боится высоты. Человека, у которого были друзья, споры, свои страхи, свои маленькие радости, своя жизнь.

— Ну, может, оно и к лучшему, пап, — легонько толкаю его плечом. — Зато жив-здоров. И шея на месте. Мог бы сейчас с тростью ходить.

Отец тихонько смеётся.

— Да, тогда друг мне сказал примерно то же самое. Наверное, чтобы я не чувствовал себя таким идиотом.

Отворачиваюсь, пряча улыбку. Мне удалось хоть на мгновение отвлечь его от тягостных мыслей. Тёплая ладонь накрывает мою руку. Снова перевожу взгляд на отца.

— Спасибо, милая.

Молча прижимаюсь к нему. И так мы сидим ещё некоторое время, пока отец не начинает зевать.

***

Следующие два дня слились для меня в монотонное марево. Вторую лабораторию на границе с Финляндией я почти не запомнила. В ней было тихо, серо и, к счастью, не оказалось некроформов. Пока бойцы «Химеры» держали на прицеле пустые коридоры, отец, словно одержимый, метался между стеллажами. И всё же он смог собрать кое-какие образцы. Приятно было видеть надежду, вновь зажегшуюся в его глазах…

И вот мы уже мчимся по подземному тоннелю Гимлеона. На пропускном пункте нас проверяют на заражение. Едва сканеры вспыхивают зелёным, дежурный офицер возвращает нам идентификационные браслеты — наши пропуска назад, в цивилизацию.

Впереди открываются железные ворота. Ослепительный свет. Пол, начищенный до блеска. Машины въезжают одна за другой. Водители паркуют их в принятом порядке. Вижу строгое лицо майора Хорнера, а рядом с ним…

Рядом с ним моя Ханна. Вся такая же красивая, лучезарная. С массивными серьгами и в пёстрой блузке. Господи, как же я соскучилась по ней! Впервые в жизни я так надолго разлучилась с ней.

Выпрыгиваю из салона, подталкивая Рокси, и бросаюсь вперёд. Бегу. Бегу к ней — к моей крепости. На долю секунду встречаю карамельный взгляд. Тётя не сдерживает слёз. Врезаюсь в её объятия. Кажется, что все это время я не дышала. Вдыхаю её родной запах. Впитываю каждой клеточкой тела. Цитрусовое солнце в моей душе.

— Я вас с отцом придушу! — шипит Ханна, отстраняясь, но не разрывая объятий. — За каждую бессонную ночь! За каждый вымотанный нерв! У меня чуть крыша не поехала! — Грозит она пальцем, но в глазах плещется нежность. — Но это всё потом. Господи, милая моя, вы вернулись! — берет моё лицо в ладони, словно пытается убедиться, что я настоящая.

— Как и обещала, — шепчу я, улыбаясь.

Миг — и тревога, страх, новая волна слёз захлестывают лицо Ханны.

— Доктор Финчер и Питер… Господи… Это ужасно.

— Ты знаешь? — хрипло выдыхаю я.

— Нам всем сообщили… Вчера была церемония прощания. Их имена высекли на Мосту скорби. Миссис Финчер раздавлена горем, а у Питера никого из родных не было. Мать умерла два года назад. — Ханна вновь стискивает меня в объятиях. — Моя маленькая разбойница… Признаться, я надеялась, что ты что-нибудь выкинешь и тебя отправят обратно в город! Я молилась об этом!

Уголки моих губ дёргаются в слабой усмешке. Ханна отступает на шаг, оглядывая меня с ног до головы, а затем переводит взгляд на машины.

— Вот это да, — восхищённо бормочет она, буквально сканируя глазами каждого бойца. — Знай я, что вас сопровождают такие гориллы, я бы и не волновалась. Нет, ты только посмотри на них! А вон тот угрюмый шкаф с косами? Боже, он словно сошёл со страниц тех эротических романов, что я прячу в комоде!

Майор Хорнер на секунду бросает острый взгляд на тётю и идет к своим бойцам.

— Кстати, что ты тут делаешь? — спохватываюсь я. — Тебе разве можно находиться здесь?

Ханна хитро улыбается, берет меня за руку и тянет к выходу.

— Но… подожди, — киваю на остальных ребят.

Капитан уже что-то докладывает майору Хорнеру. Тим и Адам помогают отцу выгружать контейнеры.

— Пусть разбираются сами, — говорит Ханна.

— Но у нас завтра по плану очередная вылазка. Мне нужно…

— Нет, завтра вы никуда не едете! Забыла? Завтра благотворительный вечер в честь годовщины «Ястреба». Первого боевого отряда.

— Эй, Колючка! — слышу наглый оклик и резко оборачиваюсь.

Снор размашистой походкой двигается к нам. Ещё не хватало, чтобы Ханна услышала его бредни. Поэтому иду ему навстречу.

— Чего тебе?

— Я помню, ты говорила, что не горишь желанием тусоваться с психами, но, может, завтра сделаешь исключение и заглянешь в наш бар «Черная кость»? Обещаю, будет весело, да и все свои собираются.

— Завтра благотворительный вечер. Отец идёт, и я обязана быть там.

— Да брось, — великан пренебрежительно машет огромной ладонью. — Сначала покрутишь хвостом перед вашей расфуфыренной знатью, послушаешь байки генерала Ремарка, а как надоест — дуй к нам.

Разворачиваюсь обратно к Ханне, ничего не ответив Снору. Главное сейчас — горячая ванна.

— Колючка-а-а!

— Да что ещё? — стону я, поворачиваясь.

Снор, давясь смешком, тычет в меня пальцем:

— Бронежилет сними, вояка! Мы уже дома!

Закатываю глаза и принимаюсь возиться с застёжками. Ханна наблюдает за мной с лукавой улыбкой.

— Колю-ючка? — тянет она, толкнув меня плечом. — Как дикая роза?

— Нет, — ворчу я, наконец расстегнув тяжёлый жилет. — Как чёртов кактус в заднице!

И Ханна взрывается звонким смехом.