Глава 7

Глеб, 19 лет

Платформа исчезла за поворотом в двенадцать сорок три.

Я смотрел в окно до последнего, до тех пор пока не осталось ни перрона, ни здания вокзала, ни города, только пригороды и потом поля. Потом убрал взгляд и уставился в стену перед собой.

Думал: год. Год, это мало, он пролетит быстро.

Это было не утешение и не самообман, это был реальный расчет. Срочная служба, год, потом вернусь. Найду работу, Кристина к тому времени закончит первый курс, все сложится нормально.

Я не был человеком который строит планы на несколько ходов вперед в личной жизни. Это умение осваивал позже, на службе. В девятнадцать лет думал прямо и коротко: год, и домой.

Она стояла на перроне в белом платье в цветочек.

Я видел ее лицо последние секунды, оно серьезное, закрытое, без слез при людях, это я знал и ценил. Она никогда не плакала при людях. Это была ее твердость, особенная, тихая, совсем не похожая на твердость которую демонстрируют напоказ.

Поезд набирал скорость. Я отвернулся от окна и подумал снова: год. Потом домой. Первое письмо написал через месяц.

Сел вечером в казарме, пока остальные спали, при свете фонарика, бумага, ручка. Написал много: про службу столько сколько можно было написать, про людей с которыми оказался рядом, про то как странно спать в казарме после своей комнаты, про то что думаю о ней каждый день и что год пройдет быстро.

Перечитал, запечатал, положил в карман. Утром подошел к командиру отделения с конвертом и услышал следующее.

Командир был человеком немногословным и точным, говорил ровно столько сколько нужно, без лишнего. Он объяснил мне за три минуты то, что я должен был понять еще до призыва: никаких контактов с прошлой жизнью. Никаких писем, никаких звонков, никаких адресов, если я решил связать свою жизнь с армией.

Легенда должна быть чистой, это не прихоть и не бюрократия — это безопасность. Моя, людей рядом, людей дома. Если враг ищет рычаги давления, первое что он смотрит — связи. Письмо домой это адрес. Адрес это человек. Человек это уязвимость.

Он говорил спокойно, без нажима. Просто объяснял, я слушал и понимал каждое слово. И понимал что это правильно — с профессиональной точки зрения, с точки зрения безопасности, с любой точки зрения кроме одной.

Конверт сжег в умывальнике вечером. Второе письмо написал через три месяца.

Не потому что ситуация изменилась, просто три месяца накопили достаточно всего чему нужен был выход, и ночью я снова сел с бумагой и написал. Другое письмо было короче, суше, без подробностей которые нельзя. Написал что жив, что думаю, что год закончится.

Утром прочитал, подержал конверт в руках, порвал. Логика была простой и железной: письмо нельзя отправить, потому что нельзя. Писать письмо которое нельзя отправить больнее чем не писать совсем. Значит не писать.

Я применил эту логику и она работала. Примерно.

Срочная служба закончилась через год — день в день, как я и рассчитывал. Я стоял в канцелярии с документами и думал: вот, год прошел. Можно ехать. Можно позвонить. Можно написать нормальное письмо и отправить его нормальной почтой.

Командир разведывательного взвода предложил контракт в тот же день. Я подписал через неделю. Не потому что некуда было идти — куда идти, было понятно. Не потому что служба захватила настолько что все остальное потеряло смысл — нет, смысл был.

Я подписал потому что понял за этот год следующее: то что я умею делать, нужно. Не абстрактно нужно — конкретно, прямо сейчас, для конкретных людей. И уйти в этот момент значило уйти не в правильный момент.

Я сказал себе: еще год. Потом вернусь. Это была та же логика что на перроне. Она меня не подвела ни разу в профессиональном смысле. В личном она была катастрофой, но это я понял значительно позже.

Первые полгода на контракте я еще разрешал себе думать о ней. Не часто — это было непродуктивно и отвлекало, а отвлекаться на моей работе значило рисковать. Но иногда, вечерами, позволял.

Представлял как она сейчас на учебе, подружка Жанка, ее обычная жизнь. Представлял как вернусь, что скажу. Как она отреагирует, с той своей особенной прямотой, без театра, просто скажет что думает. Потом перестал думать.

Не потому что разлюбил, это слово здесь не подходит. Просто разрешать себе думать о том, что недостижимо это отдельный вид пытки, и я выбрал не пытать себя. Перестал думать, закрыл все мысли на замок. Но ключ оставил при себе, на всякий случай.

Прошло еще два года, потом еще три. Потом была операция после которой я месяц провел в госпитале и думал о разных вещах больше обычного. Больница располагает к мыслям которые в рабочем режиме не пускаешь.

Мог бы написать тогда, не написал. Потому что прошло уже пять лет, и пять лет это не год и не полтора, и объяснить пять лет молчания значительно сложнее чем объяснить год.

Я умею объяснять сложные вещи в рапортах, командованию. Но то объяснение, которое нужно было ей я не мог сложить в слова, не находил начала.

Еще пять лет прошли так же. Мысли были закрытые на ключ, ключ спрятан. Теперь мне тридцать четыре лет, я украл чужую невесту, красном платье, на девичнике, за две недели до свадьбы.

Это не был план.

Планы я умею составлять: четкие, с запасными вариантами, с учетом возможных отклонений. То что я сделал два дня назад не было планом. Это было решением принятым в ту секунду когда она вышла на крыльцо ресторана и засмеялась чему-то в телефон и я понял, что если не сейчас то никогда.

Часто думал о том, что первое написанное письмо было хорошим. Там было все, что нужно было сказать, и сказано было правильно, и если бы я его отправил, тогда, пятнадцать лет назад, то возможно сейчас не было бы ни багажника ни тайги ни медведей.

Это была моя логика, тогда, я был уверен, что она правильная. Оказалось, что нет.