Глава 8

Кристина

В понедельник пошел дождь.

Не городской дождь, который идет себе где-то за окном пока ты пьешь кофе и смотришь в экран ноутбука. Этот дождь был таежный, плотный, с запахом мокрой хвои и земли, который проникал в дом через все щели старых рам.

За окном все стало серым и близким: деревья придвинулись, небо опустилось, горизонт исчез. Мир сжался до размеров этого дома, этой комнаты, этих четырех стен.

И Воронина.

Он с утра чинил что-то. Сначала в сенях, потом перешел в угол комнаты где из стены торчал какой-то крюк, потом занялся ставнями на окне которые плохо закрывались. Делал все молча, методично, с тем видом человека которому хозяйственные работы заменяют разговоры.

Инструменты нашлись в том же сарае что и лодка, в ящике, ржавые, но рабочие. Я сидела на диване и смотрела в окно на дождь. Дождь был содержательным первые минут двадцать, потом перестал таким быть.

Делать было нечего категорически, телефона нет, книг не было, я осмотрела полку над кроватью еще в первый день и нашла там только старый охотничий календарь за 2003 год и брошюру про правильное хранение зерна. Ни то ни другое не тянуло на длительное чтение.

А вот тем же утром в понедельник нашла книгу. Она обнаружилась под диваном, я уронила что-то и полезла доставать, и нащупала там плотный прямоугольник. Вытащила, обтерла от пыли.

«Дело об исчезнувшем свидетеле», 1987 год, издательство «Советский детектив». Обложка синяя, потрепанная. Автор был некий Д. Коровников, о котором я никогда не слышала. Открыла первую страницу.

Язык был добротным, обстоятельным, без лишних украшений. Следователь Пастухов, честный, немолодой, с привычкой думать вслух и пить чай в неурочное время. Труп в коммунальной квартире. Шесть подозреваемых. 1970-й год, Ленинград.

Я читала молча минут сорок. Потом тишина стала невыносимой. Не потому что страшно или плохо. Просто есть определенный уровень тишины после которого мозг начинает заполнять ее самостоятельно.

Заполнять чем угодно: мыслями которые лучше бы не думать, вопросами на которые нет ответов, образами которые не звали. Воронин в своем углу работал молча. Дождь шел методично. Диван продавливался.

Я открыла рот и начала читать вслух.

Не ему, а в воздух, именно так, просто потому что тишину надо было чем-то заполнить и это был самый нейтральный из доступных вариантов.

— «Следователь Пастухов вошел в квартиру и сразу понял: здесь произошло что-то нехорошее», — прочитала я. Остановилась. — Что-то нехорошее. Это литературный шедевр, очевидно.

Воронин не отреагировал, продолжал работать с крюком, сопеть и пыхтеть.

Я продолжила. Читала честно, с выражением, меняя голос для разных персонажей. Следователю дала солидный баритон, соседке по коммуналке Зинаиде Петровне сделала голос повыше и чуть склочнее. Коровников писал диалоги добротно, советская школа, конкретно и без лишнего.

Через какое-то время добавила комментарии.

— «Пастухов внимательно осмотрел место преступления». Интересно, что значит внимательно. Все осматривают внимательно. Никто не пишет: Пастухов рассеянно осмотрел место преступления, думая о ужине или жене.

Молоток стукнул о гвоздь, перелистнула страницу.

— Так. Зинаида Петровна врет. Это очевидно с первого ее появления, она говорит слишком подробно. Когда человек говорит слишком подробно, это значит подробности заранее подготовлены, юридический факт, а я юрист.

Дождь за окном усилился, потом немного стих.

Пастухов допрашивал подозреваемых по одному. Я читала и комментировала не останавливаясь, негромко, как будто разговаривала сама с собой над интересным документом.

Профессиональная привычка: в университете я всегда читала дела вслух, так лучше укладывалось. Жанка в общежитии требовала делать это потише, здесь требовать было некому, да и мне было плевать.

На третьем подозреваемом я подняла взгляд. Воронин стоял у окна и не работал. Просто стоял, смотрел на дождь, руки в карманах. Молоток лежал на подоконнике, я не слышала когда он перестал работать, и встал вот так. Это было тихо, незаметно, как все что он делал.

Я смотрела на его спину две секунды, он слушал. Не демонстративно, не повернулся, не обозначил внимание, не сказал ничего, просто стоял и слушал.

И я вдруг поняла что он слушает уже давно, с какого-то момента, который я не поймала, перестал работать и слушает. Молча, не выдавая.

Разведчик хренов. Закрыла книгу.

Тишина вернулась, теперь другая, не пустая, а наполненная тем что мы оба сейчас не говорили. Дождь шел, где-то в лесу глухо скрипело дерево, Воронин не обернулся.

Я смотрела на его широкую, неподвижную спину, в той же темной футболке что уже третий день, и думала о том, что сейчас могу встать и уйти в комнату и лечь на диван и злиться в потолок. Это было бы последовательно, это было бы правильно с точки зрения позиции которую я занимала с пятницы.

— И чем дело кончилось? — спросил тихо, не оборачиваясь, я смотрела на его затылок.

Пауза была достаточно долгой, чтобы показать, что это мое решение, не его просьба. Открыла книгу, нашла место, где остановилась.

— «Пастухов еще раз перечитал показания Зинаиды Петровны и понял: она знала жертву лучше чем говорила», — прочитала я. И добавила: — Я же говорила. Юридический факт.

Воронин взял молоток с подоконника, вернулся к крюку, начал работать тихо, не мешая, а я читала.

Пастухов распутывал дело медленно, обстоятельно, с чаепитием в неурочное время и монологами о природе человеческой лжи. Зинаида Петровна оказалась ключевым свидетелем, а я предупреждала.

Убийца обнаружился в двадцать пятой главе из тридцати, что было честно со стороны Коровникова: достаточно рано чтобы читатель успел оценить логику, достаточно поздно чтобы не было скучно.

Я читала три часа.

Меняла голоса, комментировала улики, один раз не согласилась с выводом Пастухова и объяснила почему. Тоже вслух, подробно, с ссылкой на логику доказательной базы. Воронин в своем углу работал молча. Иногда я слышала как он останавливается ненадолго, на несколько секунд в местах где разворачивался диалог или появлялась новая деталь.

Слушал.

Когда Пастухов в финале поставил точку в деле и закурил у окна, я закрыла книгу и посмотрела в уже в свое окно. Дождь незаметно кончился пока я читала, просто в какой-то момент стало тише, и деревья за стеклом снова приобрели объем, и сквозь тучи пробилось что-то похожее на вечернее солнце.

Воронин сидел на лавке у стены, смотрел на меня. Я смотрела на книгу в руках.

— Зинаида Петровна была любовницей жертвы, — сказала. — Пастухов это понял на допросе номер три но не стал торопиться. Хороший следователь.

— Хороший, — согласился Воронин.

Пауза.

— Коровников писал еще, — сказал он. — У деда было несколько, я не знаю где.

Я посмотрела на Глеба, ровно, спокойно смотрел на меня. Без попыток что-то добавить или развить. Я встала, пошла к полке над кроватью. Охотничий календарь, брошюра про зерно и за брошюрой, вплотную к стене, еще один синий корешок, вытащила.

«Дело о пропавшем часовщике», тот же Коровников, 1989 год.

Вернулась на диван, открыла первую страницу.

— «Следователь Пастухов получил новое дело в четверг», — прочитала. И добавила: — Опять четверг. У него что, всегда четверги.

Из угла донесся тихий звук, не смех, а что-то между. Короткое, едва слышимое. Я сделала вид что не заметила и продолжила читать.