Глава 6

Кристина

Снасти для рыбалки нашла в сарае на третий день.

Не специально искала, просто методично осматривала все, что было в пределах периметра, составляя в голове опись имущества. Юридическая привычка: прежде чем делать выводы, собери факты.

Факты были следующими: дом, сарай, ручей, сорок километров леса по дороге, это Глеб назвал цифру, и неизвестно сколько в остальных направлениях, машина без ключей, человек который на все вопросы отвечает «потом» и смотрит так, будто это нормально.

В сарае обнаружились: дрова, инструменты разной степени ржавости, старые ведра, пара капканов которые я обходила стороной, рыболовные снасти в деревянном ящике и, а вот это было интересно — лодка.

Лодка лежала на боку у задней стены. Деревянная, небольшая, с облупившейся краской и характерным запахом старого дерева и застоявшейся воды. Я обошла ее, осмотрела. Со стороны дна обнаружилась трещина, заткнутая чем-то похожим на засохшую паклю. Со стороны борта была еще одна, поменьше.

Додумала минуты три. Потом нашла в ящике с инструментами что-то похожее на смолу в старой банке и кусок ветоши, взяла весло, которое стояло у стены, пошла к ручью.

Ручей я изучила еще в первый день. Об был широкий, не бурный, течение умеренное. Если лодка держит воду хотя бы час, этого достаточно чтобы уйти достаточно далеко пока он спохватится.

Ключи от машины он прячет, я не нашла, хотя искала внимательно. Дорогу я запомнила настолько насколько можно запомнить грунтовку в темноте из закрытого багажника. По лесу пешком в сапогах сорок второго размера реалистичный, но медленный вариант.

Вода быстрее. Это был план. Не идеальный, но план.

Перевернула лодку, осмотрела трещины при дневном свете. Картина была менее оптимистичной чем в сарае: трещина в дне оказалась длиннее. Я открыла банку со смолой. Смола засохла лет десять назад и представляла собой твердый коричневый монолит.

Посмотрела на монолит. Монолит смотрел на меня.

Нашла щепку и начала методично ковырять смолу, без спешки, как делаю все. Край поддался, соскребла немного, размяла в пальцах, пластичность сохранила. Хорошо, начала заделывать трещину.

Это заняло примерно час. Работа была медитативной в том смысле, что не требовала участия головы, все делали руки, голова думала о своем. Думала о том, что сейчас воскресенье, значит прошло всего двое суток.

Заявление о пропаже примут на третьи сутки. Но Жанка хватилась сразу, наверняка уже написала заявление и устроила скандал в полицейском участке. Андрей — тоже. Полиция будет искать, но Воронин явно планировал заранее и следы убрал.

Про Андрея я думала с чем-то похожим на вину, но не совсем на вину. Он хороший человек в беде и, наверное, очень беспокоится. Это объективный факт. Субъективно — образ его в голове за двое суток стал каким-то нечетким. Как бывает с фотографией которую долго не смотришь, знаешь что она есть, но детали расплываются.

Это меня беспокоило отдельно.

Закончив с трещиной, подождала пока подсохнет, потом потащила лодку к воде. Лодка была тяжелой. Я тащила по траве, через корни, к берегу. Сапоги сорок второго размера в этом деле оказались неожиданно полезными они были устойчивые, не скользили.

Спустила лодку на воду, подержала за веревку, наблюдала. Лодка держалась. По моим расчетам, трещина давала ей минут двадцать до критического набора воды. За двадцать минут при умеренном течении можно пройти, я не была специалистом по рекам, но оценочно, километра полтора, может два.

Недостаточно чтобы уйти, достаточно чтобы он не успел догнать пешком. Взяла весло и занесла ногу над бортом.

— До ближайшего поселка по воде шестьдесят километров.

Чуть не уронила весло. Воронин стоял на берегу в трех метрах. Я не слышала как подошел, это было уже привычным и по-прежнему раздражающим. Руки в карманах, смотрит на лодку, потом на меня, потом снова на лодку, с выражением лица который двадцать минут наблюдал за процессом и теперь сообщает результат.

Я смотрела на него, ручей журчал, лодка тихо покачивалась у берега.

— Шестьдесят, — повторил он. И добавил, помолчав секунду: — И медведи.

Я посмотрела на весло в руках, на лодку. На ручей который уходил в лес и за деревьями делал поворот и исчезал в зеленом полумраке, на Воронина. Потом размахнулась и бросила весло в воду.

Не от истерики, сделала это осознанно. Это был жест, а не срыв, и я хотела чтобы он именно так и понял. Развернулась и пошла к дому.

Шлеп, шлеп, шлеп — сапоги по траве, по корням, по крыльцу. Зашла внутрь, закрыла дверь и встала посреди комнаты. Шестьдесят километров. И медведи.

Я все сделала правильно, осмотрела лодку, починила трещину, спустила на воду. Логичный, методичный план, он просто не работал, потому что шестьдесят километров это шестьдесят километров, и никакая методичность это не исправит.

Прошла к окну и встала у него, как вставала уже много раз за эти двое суток. Тайга за стеклом была зеленой и совершенно непробиваемой. Красивой — это я признавала только внутренне, вслух никогда.

Здесь было тихо той особенной тишиной которой нет в городе, без машин, без голосов, без сигналов. Только ветер в соснах и ручей и иногда птицы.

Нормального человека это, возможно, успокаивало бы. Меня бесило, потому что тишина означала изоляцию.

Дверь открылась. Шаги, я уже различала его походку, чуть неровную, левой ногой, и стук о деревянный пол, обернулась.

Весло стояло у стены у входа. Мокрое, с травой на лопасти. Он принес весло. Молча достал его из ручья, снял обувь наверное или просто зашел так и принес, поставил у стены.

Молча, без комментариев, без иронии, без торжества в голосе что план провалился. Просто принес весло чтобы не уплыло.

Прошел мимо меня, поставил чайник, начал что-то делать с кружками. Обычные движения обычного человека в конце обычного дня, если забыть что день проходил в тайге куда он меня привез силой.

Вот это меня добило.

Не сапоги сорок второго размера. Не подгоревшая каша. Не шестьдесят километров с медведями. А весло у стены — молча, без слов, просто принес и поставил.

Потому что это был жест человека который думает о мелочах. Который понимает, что весло может понадобиться. Который не объясняет зачем принес, просто приносит.

Именно так он всегда и делал, тихо, без лишнего, просто был рядом и делал то что нужно. Пятнадцать лет назад это было самым надежным ощущением в моей жизни.

Отвернулась к окну. Не хотела чтобы он видел мое лицо в эту секунду.

Потому что на лице было что-то что я не контролировала, а я всегда контролирую лицо. При людях — всегда. Это было мое правило с детства и я его не нарушала. Нарушила здесь, в этой комнате, у этого окна, глядя на мокрое весло у стены.

Чайник закипел, звяканье кружек, потом шаги к столу, стук кружки о дерево.

— Чай…

Я не обернулась.

— Видела.

— Смола давно засохла, — сказал. — Я проверял еще весной. Не держит.

— Я заметила.

— Работа была хорошая.

Я обернулась, Глеб сидел за столом с кружкой и смотрел на меня без иронии, это было бы проще. Серьезно смотрел, с тем выражением которое я не умела читать в восемнадцать лет и не научилась за пятнадцать лет отсутствия.

— Ты хвалишь меня за попытку сбежать?

— Отмечаю качество попытки.

— Воронин!

— Да?

— Ты невозможный человек.

— Знаю, — взял кружку, сделал глоток, поставил.

Подошла к столу и взяла вторую кружку, села напротив. Мы сидели и пили чай в тишине, и за окном шумели сосны, и где-то в лесу кричала птица которую я не умела опознать, и весло стояло у стены у входа: мокрое, с травой на лопасти.

Шестьдесят километров. И медведи. Зашись.

Я пила чай и думала о том, что у него все еще те же руки: большие, теплые, со шрамами которых не было пятнадцать лет назад. И о том, что думать об этом сейчас абсолютно неуместно.

Но все равно думаю.