Глава 16

Кристина

Я заметила это к полудню.

Глеб уходил в лес уже в третий раз за день. С топором. Формально за дровами, но дров у крыльца и так было достаточно, я видела.

Возвращался без поленьев, но с таким выражением лица, какое бывает у людей, которые что-то сделали и не хотят об этом рассказывать. Спокойным, замкнутым, чуть более сосредоточенным, чем того требует обычный четверг в тайге.

Я не просто так юрист, я умею оценивать ситуацию по деталям, которые другие не замечают.

Нитку поперек дороги за поворотом я увидела, когда ходила к ручью, и не поняла, что это такое, решила, что это случайно. Потом я видела, как он проверял замок на воротах. Потом не нашла нож, который вчера был.

Когда Глеб вернулся в третий раз, я стояла у окна и ждала. Он вошел, поставил топор. Посмотрел на меня коротко, оценивающе, прошел на кухню за водой.

— Воронин.

— Да.

— Что происходит.

Это был не вопрос. Он знал разницу, и я знала, что он знает. Пауза, пил воду и смотрел в стакан.

— Ничего особенного.

И тут меня накрыло. Снова, по-настоящему, но не той контролируемой злостью, которую я использовала как инструмент в последние дни, а настоящей, горячей, с привкусом чего-то личного.

— Ничего особенного, — повторила. — Ты ходишь в лес без дров, прячешь ножи и натягиваешь нитки поперек дороги, и это ничего особенного? Прекрасно.

Глеб поставил стакан, обернулся.

— Ты заметила нитку?

— Я заметила нитку, дрова у крыльца, нож под штанами и то, что ты трижды за утро выглядывал с крыльца. Я юрист, Воронин. Я работаю с деталями.

Молчание.

— Кто-то едет?

Воронин секунду смотрел на меня, потом сделал то, чего я не ожидала, он не соврал.

— Твой будущий муж нанял людей. Профессионалов. Завтра или послезавтра они буду здесь.

Я стояла и слушала, в голове проносились мысли со скоростью, которая бывает, когда ситуация требует немедленной классификации. Андрей нанял людей, ну это логично, предсказуемо, он из тех, кто решает проблемы с помощью ресурсов. Воронин знал об этом с утра и молчал — тоже предсказуемо.

— Ты весь день молчал.

— Не хотел тебя беспокоить раньше времени.

— Не хотел тебя беспокоить? — подошла к нему на три шага. — Ты привез меня в тайгу в багажнике, продержал здесь несколько дней, а теперь не хочешь меня беспокоить? Это твоя логика?

— Кристина.

— Не перебивай, — голос прозвучал тише, чем я хотела, это было хуже крика. — Ты снова решаешь за меня, что мне знать и когда. Снова. Как все эти пятнадцать лет, когда ты решил, что лучше молчать, чем говорить. Ты хоть понимаешь, что делаешь одно и то же?

Он стоял и слушал. Не оправдывался, это было одновременно правильно и невыносимо.

— Скажи мне правду. Что ты собираешься делать, когда они приедут?

— Справлюсь.

— Это не ответ, Воронин!

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Я смотрела на него спокойное, непроницаемое лицо, с той особой твердостью, которая бывает у людей, принявших решение и не собирающихся его менять. Я смотрела это лицо пять дней. Я видела его другим ночью, после приступа, на рассвете. Я знала, что за этим спокойствием скрывается что-то живое и нехорошее.

— Ты не собираешься меня отпускать?

— Нет.

Одно слово. Без извинений, без оговорок. Что-то во мне вспыхнуло.

Я сделала шаг к нему и сказала то, что держала в себе весь день с тех пор, как дала себе слово, что эта ночь была последней, что между нами больше ничего не будет и сегодня же я попрошу его отвезти меня в город.

— Ты не имеешь права! Ты не имеешь права решать за меня! Ни пятнадцать лет назад, ни сейчас. Я взрослый человек, у меня своя жизнь, жених, свадьба, и ты не можешь просто…

Он взял мое лицо в ладони.

Я замолчала.

Не потому, что испугалась. Потому что прикосновение было точным, теплым, неторопливым, что слова закончились сами собой.

Глеб смотрел на меня, и в его взгляде не было ни извинений, ни уговоров. Было что-то другое, от чего у меня всегда перехватывало дыхание, и что я пять дней пыталась не замечать.

— Я знаю, что не имею права, — сказал тихо, близко. — Я знаю все, что ты сказала. Каждое слово — правда.

— Тогда…

— И все равно не отпущу.

Я смотрела на него.

Дала себе слово. Твердое, утреннее, холодное, как вода в ручье. Больше ничего не будет, это было ошибкой, нужно в город, нужно к Андрею, нужно вернуться к той жизни, которую строила пятнадцать лет, а это все забыть как эротический триллер.

Руки Глеба были теплыми, когда он коснулся моих щек.

Он целовал меня не так, как раньше, не жадно, не резко. Медленно, почти осторожно, как будто целовал что-то важное и хрупкое. Это было хуже, чем если бы он целовал меня грубо, с этим я бы справилась.

А с этим — нет.

И я ответила.

Ненавидела себя за это и отвечала, потому что пятнадцать лет — это очень долго, и тело помнит то, что голова решила забыть. Данное утром обещание разбилось вдребезги о его руки на моих щеках, не оставив ни единого шанса устоять.

Он был другим.

Не торопился. Держал меня так, будто никуда не денется, и никуда не делся. Долго, внимательно, с той особой сосредоточенностью, с которой делал все. Краем сознания я подумала, что с Андреем никогда не было вот этого острого, живого ощущения, что земля уходит из-под ног.

И тут же запретила себе думать об Андрее.

Потом была комната. Закрытая дверь. Его руки, которые двигались медленно и размеренно. Он стянул с меня футболку, опустился на колени и начал целовать мой живот, бедра, медленно поднимаясь выше. Когда его губы накрыли грудь, я тихо застонала, запустив пальцы ему в волосы.

Глеб поднял меня, усадил на край стола, спустил штаны и глубоко вошел в меня. Я выгнулась, вцепившись ему в плечи. И снова эта на невероятная наполненность и жар охватил меня. Глеб зарычал и начал сильно, глубоко двигаться.

— Ты моя… — рычал он между толчками, впиваясь зубами в мою шею. — Моя, Кристинка… всегда была моей…

Каждое слово отдавалось внутри меня новой волной. Я обхватила его ногами за талию, принимая все глубже, жестче. Стол скрипел под нами, Глеб держал меня за бедра так крепко, что наверняка там будут новые синяки, и вбивался снова и снова, будто хотел оставить в мне след на всю жизнь.

Я кончила первой, слезы брызнули из глаз. Глеб поймал мою слезу языком, зарычал и вошел еще глубже, кончая в меня мощными, горячими потоками спермы.

Но даже после этого он не вышел. Подхватил меня на руки, отнес на диван. Уложил на спину, закинул мои ноги себе на плечи и продолжил, но уже медленнее, но так же глубоко и требовательно. Целовал грудь, шею, губы, пил мои слезы и снова доводил меня до ргазма.

Мы занимались этим долго. Жадно. Почти отчаянно. Как в первый раз двое суток назад. Когда все наконец закончилось, я лежала и смотрела в потолок. Он лежал рядом, дышал ровно.

Я смотрела в потолок и думала о том, что должна была сказать ему: «Отвези меня в город». Прямо утром, за завтраком, пока держалась броня и слово было целым. Должна была сказать, но не сказала. Должна была, как разумный из нас двоих человек остановить это безумие.

Но не остановила и ничего не сказала.

Не потому, что не хочу домой. Потому что не знаю, чего хочу. И это было самым страшным открытием за все это время. Страшнее, чем багажник, чем тайга, чем люди Андрея, которые приедут сюда завтра или послезавтра.

Я не знала, чего хочу. Встала. Надела футболку. Вышла на кухню. Поставила кастрюлю. Начала чистить картошку, одну за другой, не задумываясь. Просто готовила ужин.

И не понимала, чего жду.