Глава 5. Женщина перед тобой

На пятое письмо Дамиана я ответила прежде, чем успела допить утренний чай.

Первые записки были короткими. Он сообщал, что плечо болит меньше, что Магда разрешила спускаться к ужину, что книгу он дочитал и помнит обещание вернуть. Я желала ему поправляться и пересказывала что-нибудь из домашних новостей, старательно избегая советов о лечении.

Потом в конце одного письма появился вопрос: что я читаю сама, когда не ищу книгу для гостей?

Я долго сидела над ответом. Пришлось обойтись без названий, которых здесь никто не знал. Написала, что люблю истории о людях, которые меняют свою жизнь, но иногда с удовольствием читаю и про путешествия, особенно если автор не пытается подробно описать каждый встреченный камень.

Дамиан ответил, что в замковой библиотеке найдется и то и другое. Предложил выбрать самой, когда у меня будет время, и спросил про неудобный шкаф, о котором я упомянула лишь однажды.

В очередном письме он уже почти не писал о здоровье. Сообщал, что на короткие поездки разрешение получил, и предлагал завтра заехать с книгой. Если я занята, мог передать ее позже.

Я сразу написала, что буду дома после трех. Потом перечитала, добавила, что рада буду его видеть, и только тогда вспомнила о чае.

Марта долила в чашку горячей воды. Я отложила конверт в сторону, чтобы не намочить.

За последние дни мы с Мартой привыкли к новому распорядку. Рассказывая о прошлом, она называла Селесту по имени, а я слушала. Иногда нам обеим давалось это тяжело, зато больше не приходилось притворяться, будто я вспоминаю вместе с ней.

В то утро Марта взглянула на письмо, но ничего не спросила. Я проводила пальцем по краю конверта и думала, что с Дамианом все еще живу в той части разговора, которую с ней уже закончила.

Он писал мне. Я отвечала своими словами, ждала следующей записки и радовалась вопросам. А узнать, кто я на самом деле, из моих ответов он не мог.

Мне стало неуютно от этой мысли. Я убрала письмо в ящик и отправилась в город, как собиралась.

У Лоры шли уроки. В передней я слушала, как за дверью певица повторяет одну и ту же фразу. Когда занятие закончилось, Лора проводила ученицу и села рядом со мной.

— Только не говорите, что хотите еще один вечер послезавтра. Я согласна на конец следующей недели, и то сначала нужно закончить программу.

— Послезавтра не хочу. Принесла список тех, кто просил приглашение.

Она взяла лист, пробежала глазами имена и улыбнулась, увидев знакомую фамилию.

Мы обсудили дату, потом Лора показала два романса, между которыми никак не могла выбрать. Я попросила спеть по небольшому отрывку. На втором сама подалась вперед и забыла о листе у себя на коленях.

— Этот, — сказала я, когда она закончила.

— Мне тоже нравится больше. Только певице нужно время его подготовить.

Мы решили не торопиться. Я оставила список и забрала несколько записей для приглашений. На обратном пути купила бумагу и договорилась со столяром: выдвижные полки уже установили, но одна задевала дверцу.

День получился занятым, и все же я несколько раз ловила себя на том, что мысленно продолжаю письмо Дамиану. Хотела рассказать про романс, про смешную вывеску возле пекарни, про то, как удобно теперь доставать белье из шкафа.

О самом важном в этих воображаемых письмах не было ни слова.

На следующий день он приехал вскоре после трех. Я услышала карету и вышла в переднюю раньше Марты.

Дамиан поднимался на крыльцо сам. Двигался свободнее, хотя книгу держал в левой руке. Увидев меня, улыбнулся, и я на несколько мгновений забыла, что собиралась сказать.

— Добрый день, Селеста.

— Добрый день. Проходите.

Я отступила. Он снял перчатки, поздоровался с Мартой и передал мне книгу.

— В целости. Даже не загнул ни одной страницы, хотя хотелось отметить место, где путешественник наконец признается, зачем ему понадобилась крепость.

— Вы помните, что обещали не рассказывать?

— Помню. Поэтому привез.

Я взяла книгу, улыбаясь. Потом заметила, что он смотрит на меня, и смутилась, словно он услышал то, как я ждала его вчера весь день.

Мы устроились в саду. Марта поставила чай на небольшой столик возле скамьи и ушла в дом. Я попросила ее не приносить больше ничего: все необходимое было рядом.

Дамиан осторожно сел. Сам сказал, что боль почти не мешает, пока он не делает резких движений, и Магда позволила выехать без долгих напутствий.

Я налила чай. Он придержал блюдце, пока я ставила чашку, и наши руки на мгновение оказались рядом. Мне захотелось оставить свою чуть дольше. Я убрала ее и взялась за чайник снова, хотя себе уже налила.

— Вы о чем-то задумались, — сказал Дамиан.

— Да. Но я слушаю.

— Я вижу. Вы и прежде так делали, когда были заняты своими мыслями. Доливали чай, хотя чашка уже полная.

Я посмотрела вниз. До края действительно оставалось совсем немного. Дамиан протянул салфетку, и я вытерла каплю с носика чайника.

У меня внезапно похолодели пальцы.

— Вы многое обо мне помните? — спросила я.

Он немного помедлил.

— Меньше, чем следовало бы. Почему вы спрашиваете?

— Вы сказали: «И прежде».

Дамиан поставил чашку. Посмотрел на меня внимательнее; кажется, он тоже собирался о чем-то спросить.

— Я хотел спросить, как у вас сейчас с памятью. Не из-за чая. После аварии вы многое забыли, а я почти не интересовался, насколько вам трудно.

Я сидела, сжав салфетку в ладони.

— Иногда вы рассказываете о чем-то так, будто это произошло вчера, — продолжил он. — А потом оказывается, что не помните знакомую мелодию или не узнаете вещь. Мне не хотелось спрашивать при других.

Я посмотрела на дом. Марта была на кухне, женщина, помогавшая с уборкой, ушла еще до обеда. В саду, кроме нас, никого не было.

Подготовленного начала у меня так и не нашлось. Я могла еще раз сослаться на удар головой, принять его заботу, спросить, какую книгу он посоветует. И потом ждать его следующего приезда, зная, что он продолжает ошибаться в самом главном.

— Дело не в том, что я забыла, — сказала я. — Мне нужно рассказать вам, что произошло.

Дамиан выпрямился. Я заметила это и добавила:

— Вы можете не поверить. Я сама не знаю, как объяснить то, что случилось. Но скрывать дальше не хочу.

Он ничего не сказал, только кивнул, предлагая продолжить.

Я положила салфетку на стол.

— Меня звали Ольга Мирская. Я жила в другом мире, на Земле. Мне было тридцать четыре года. Я погибла в дорожной аварии и очнулась в замке, в теле Селесты. Сначала я даже не понимала, почему все называют меня другим именем.

Последние слова вышли тише первых. Дамиан не двигался. Смотрел на меня с таким вниманием, что мне захотелось немедленно заполнить молчание еще чем-нибудь понятным.

— У меня была своя жизнь. Работа, дом, друзья. Родители. Я помню их, хотя вы никогда не могли их встретить. Помню свое лицо. Оно было другим.

Он медленно отвел взгляд к чашке, потом снова посмотрел на меня.

— Вы хотите сказать, что вы не моя жена?

Я почувствовала, как тяжело стало дышать.

— Женщина, на которой вы женились два года назад, была Селестой Марен. Я не помню ее жизни так, как помнила бы свою. Иногда узнаю движение, знаю, где могла лежать вещь. Могу подписать ее имя. Но ее воспоминаний у меня нет. Я никогда не жила здесь до той аварии.

Дамиан поднялся. Не резко, но я все равно вздрогнула. Он сделал несколько шагов по дорожке и остановился возле дерева, опираясь левой ладонью о ствол.

Я осталась сидеть. Чай остывал у меня перед глазами, на салфетке расползлось мокрое пятно.

— А где она? — спросил он, не оборачиваясь.

Я уже слышала этот вопрос. От того, что могла его предугадать, отвечать легче не стало.

— Думаю, погибла. Я не знаю, что происходит после смерти. Не могу сказать, почему оказалась здесь. Но рядом со мной нет другого человека, ее голоса, ее мыслей. Есть только я.

Он убрал руку со ствола и повернулся.

— Вы уверены, что это не последствия удара? Лекарь предупреждал, что воспоминания могут путаться.

— Я помню тридцать четыре года, Дамиан. Не все дни подряд, конечно. Но свою школу, первую работу, квартиру, в которой жила. Людей, с которыми дружила. Это не несколько странных снов.

Он смотрел на меня, и я заставила себя не отворачиваться.

— Я понимаю, почему вы спрашиваете. Сама пыталась думать так в первые дни. Надеялась проснуться в своей постели. Но ничего не изменилось.

Дамиан вернулся к скамье, однако не сел. Положил ладонь на спинку и спросил:

— Когда вы очнулись после аварии, это уже были вы?

— Да.

— И когда мы говорили о разводе?

— Тоже я.

Он медленно выдохнул. Я увидела, как напряглись пальцы на деревянной спинке, и представила, как могли теперь звучать для него наши прежние разговоры.

— Мне нужно было сказать раньше, — произнесла я. — Я боялась. Совсем не знала этого мира, не понимала, что со мной сделают, если услышат такое. А потом стало удобно объяснять все потерей памяти. Вы предложили разойтись, и я решила, что смогу просто уехать и начать жить сама.

— Не говоря мне?

— Да.

Это слово далось труднее всего. Я могла бы еще долго объяснять свой страх, но оно все равно оставалось правдой.

Дамиан сел на другой край скамьи. Между нами было достаточно места, чтобы положить книгу, но я чувствовала это расстояние всем телом.

— Марта знает?

— Я рассказала ей вскоре после переезда. Ей тоже было трудно поверить. И тяжело, потому что она любила Селесту.

Он кивнул. Некоторое время смотрел на свои руки, потом спросил:

— Что вы делали в своем мире?

Я не сразу поняла вопрос.

— Работали кем?

— Координатором мероприятий в городском культурном центре. Это место, куда люди приходят на концерты, занятия, праздники. Я помогала все устроить: находила исполнителей, договаривалась о времени, считала расходы, встречала гостей.

— Поэтому музыкальные вечера.

— Да. Здесь это оказалось одним из немногих знакомых дел. Я не стала лучше играть после переезда. Этим занимается Лора.

Я остановилась, поняв, что опять пытаюсь объяснить себя через то, какую работу умею делать.

Дамиан молчал. Потом поднял глаза.

— А ваша семья?

— Родители умерли раньше. Замужем я не была. Детей не было. Были друзья, люди, с которыми я много лет работала. Для них я умерла в той аварии.

В первый раз за весь разговор мне пришлось посмотреть в сторону. На дорожке лежал кленовый лист, еще зеленый посередине, с подсохшим краем. Я смотрела на него, пока голос снова не стал послушным.

— Когда вы рассказывали, как мать танцевала с вами, — произнес Дамиан, — это была ваша мать?

— Да. Я вспоминала ее. Сказала правду, но вы не могли понять, о ком я говорю.

Он провел ладонью по лицу и опустил ее на колено.

— Я не понимаю, как это возможно.

— Я тоже.

— Смотрю на вас и вижу человека, которого знаю. Голос, лицо, руки. А вы говорите, что ее больше нет.

Мне захотелось коснуться его, хотя бы положить ладонь рядом. Я удержалась. Нельзя было просить его принять рассказ только потому, что нам хорошо сиделось рядом несколько дней назад.

— Мне очень жаль, Дамиан.

Он покачал головой, но я не поняла, к чему относилось это движение. Потом спросил:

— Почему вы решили рассказать сейчас?

Я посмотрела ему в лицо.

— Потому что жду ваших писем. Мне нравится, когда вы приезжаете. Я хотела снова сидеть с вами в саду, разговаривать, читать. И поняла, что позволяю вам сближаться с человеком, о котором вы не знаете самого главного.

Он слушал, не отводя глаз. Я впервые говорила ему так прямо о том, что чувствую, и никогда прежде мне не было настолько страшно услышать ответ.

— Я не жду, что вы сразу поверите, — добавила я. — Но вы должны были узнать это от меня.

Дамиан посмотрел на столик, на нетронутый чай, потом снова на меня.

— Мне нужно время. Сейчас я даже не могу понять, о чем спрашивать дальше.

Я кивнула. Слова прозвучали спокойно, а мне все равно показалось, что я вот-вот расплачусь.

— Конечно.

Он встал и взял перчатки. Я поднялась следом. Пока мы шли к дому, он ни разу не коснулся меня, а я не пыталась заговорить о чем-нибудь обычном.

В передней Дамиан остановился, словно хотел что-то добавить. Потом только сказал, что напишет, и вышел к карете.

Я не стала провожать его на крыльцо. Осталась у открытой двери и смотрела, как он садится. Когда экипаж тронулся, закрыла дверь и несколько мгновений держалась за ручку.

Марта подошла из кухни. Посмотрела на меня, потом на книгу, которую я все еще прижимала к себе.

— Рассказали?

Я кивнула.

— Ему нужно подумать.

Она ничего не ответила сразу. Протянула мне платок. Я только тогда поняла, что по щекам текут слезы.

— Я знала, что так может быть, — сказала я. — Все равно почему-то надеялась, что он сразу поймет.

— Я ведь тоже не сразу поняла.

Марта говорила тихо. Я вытерла лицо и посмотрела на нее. Мне хотелось принимать ее обычную заботу о доме за знак, что самое тяжелое уже прошло.

— Вам еще трудно со мной?

— Иногда я забываю. Начинаю вспоминать что-нибудь, хочу спросить вас. Потом понимаю, что вы там не были.

Я опустила глаза.

— Простите.

— За это не надо. Вы тоже остались без своих близких.

Она постояла рядом, пока я не убрала платок. Потом спросила, принести ли мне что-нибудь поесть. Я почти машинально ответила, что не хочу, но вспомнила наш ночной разговор с Дамианом о привычке скрывать усталость и попросила хотя бы хлеба с сыром.

Марта кивнула и пошла на кухню. Я отнесла книгу в гостиную. Между страницами лежала полоска бумаги, оставленная Дамианом вместо загнутого угла. Я вынула ее, посмотрела на ровно оторванный край и закрыла книгу, так и не начав читать.

Наутро я проверила записи для приглашений, отложила деньги на расходы, посмотрела работу столяра. Полка наконец двигалась свободно. Я убрала белье и поблагодарила мастера.

Обычно такой пустяк меня бы обрадовал сильнее.

После обеда я пошла в сад. Взяла секатор, чтобы срезать отцветшие головки, но долго стояла возле куста, не решаясь тронуть ветку. Пришлось вернуться за Мартой и попросить показать, что именно нужно убрать. Селеста разбиралась в этих цветах. Я могла пока только научиться.

Марта вышла со мной. Мы закончили быстро, потом сели на скамью, где вчера стоял чай.

— Я верну вам коробку с письмами, — сказала она. — Все прочитала. Там между нотами еще остался лист с ее пометками. Не потеряйте, когда будете раскладывать.

— Не потеряю.

Она посмотрела на мои руки, лежавшие на коленях.

— Он сказал что-нибудь плохое?

Я покачала головой.

— Нет. Пытался понять. Спросил, кто я была. Где Селеста. Почему молчала.

— А вы ответили?

— На все, что могла.

Марта кивнула и поднялась, забрав корзинку с обрезанными цветами. Я еще немного посидела на скамье. Мне хотелось знать, о чем сейчас думает Дамиан, но я не могла ни угадать, ни ускорить его ответ.

Вечером я все-таки открыла книгу о путешествии. Прочла ту главу, на которой он оставил полоску бумаги. Герой добрался до крепости, потому что там работал его старый друг. Целую главу автор описывал дорогу, стены, пристань, а о человеке, ради которого проделал путь, сообщил только на следующей странице.

Я едва не рассмеялась. Очень хотелось написать Дамиану, что он мог бы предупредить: самое важное в этой книге обнаруживается между подробными описаниями обеда.

Я закрыла ее и позволила себе улыбнуться. Все, что было между нами хорошего, произошло на самом деле. Его растерянность не делала наши разговоры выдумкой.

Письмо пришло на следующий день, ближе к полудню.

«Селеста, я хотел бы продолжить наш разговор. Если вам удобно приехать завтра после трех, буду ждать вас в библиотеке. У меня есть кое-что, что я должен вам передать. Дамиан».

Я прочитала записку стоя в передней. Потом села и перечитала еще раз, хотя запомнила каждое слово.

Мне хотелось немедленно понять, что он собирается передать. Подумала о вещах, которые еще могли остаться в замке, о бумагах, о письмах. На мгновение мелькнуло даже, не решил ли он закончить всякое общение, но в записке этого не было.

Я ответила, что приеду.

Остаток дня прошел спокойнее. Вечером я достала возвращенную Мартой коробку и перечитала знакомый черновик. Мне предстояло поехать в дом, где другая женщина ждала внимания от того же человека.

На следующий день я заказала экипаж и поехала одна. Марта помогла застегнуть платье, подала перчатки и спросила только, ждать ли меня к ужину.

— Думаю, да. Но точно не знаю.

— Тогда оставлю вам поесть.

В дороге я смотрела вперед. Когда колеса попадали в неровности, тело напрягалось. Я выдыхала и вспоминала, куда еду сейчас.

У замкового крыльца меня встретил знакомый слуга. Предложил проводить в мои комнаты, и я попросила сразу показать дорогу в библиотеку.

По коридору мы прошли мимо двери малой гостиной. Я узнала ее, но не остановилась. У лестницы пахло воском, из приоткрытого окна тянуло прохладой. Все это существовало и в те дни, когда я здесь жила, только тогда у меня почти не было сил замечать что-нибудь, кроме собственных страхов.

Библиотека оказалась светлой. Длинные полки стояли вдоль стен, у двух окон разместили столы, а возле третьего — кресла. На одном из столов лежала небольшая стопка писем.

Дамиан поднялся, когда я вошла. На этот раз движение далось ему легко.

— Добрый день. Спасибо, что приехали.

— Добрый день. Как вы себя чувствуете?

— Магда сегодня разрешила вернуться к обычным делам. Ходить, работать, ездить по необходимости. Плечо еще напоминает о себе, но уже гораздо меньше. Полеты пока запретила.

Я почувствовала облегчение.

Дамиан указал на кресло у окна. Дождался, пока я сяду, и устроился напротив. Между нами был только маленький столик, на котором лежали письма.

Я посмотрела на знакомый почерк и сразу поняла, чьи они.

— Она писала мне, — сказал Дамиан. — Я сохранил эти записки среди личных бумаг. После нашего разговора нашел и перечитал. Думаю, они должны быть у вас.

Я взяла верхний лист. Чернила немного поблекли, но буквы оставались отчетливыми. На этом листе не было исправлений, которые я помнила по черновику. Селеста переписала приглашение начисто, прежде чем отправить мужу.

Я узнала его с первых строк.

— У меня есть другой вариант этой записки, — сказала я. — Нашла среди нот, когда собирала вещи.

Дамиан кивнул, глядя на бумагу в моих руках.

— Приглашение послушать музыку.

— Да. На полчаса.

Он некоторое время молчал. Я положила лист на столик, чтобы не держать его слишком крепко.

— Я ответил, что занят, — произнес Дамиан. — Это было правдой. В тот вечер я действительно не мог прийти. Но на этом все и закончилось. Другого времени я не предложил.

— Марта рассказывала.

Он поднял глаза. Мне показалось, хотел спросить, что еще она говорила, однако вопрос так и не прозвучал.

В следующей записке Селеста спрашивала, не поедет ли он с ней в город. Ниже было приписано, что можно выбрать другой день, если ему неудобно. Я разгладила край большим пальцем. Этот почерк стал для меня привычным за последний месяц, но мысли, записанные им, принадлежали женщине, которую я так и не узнаю.

— Я думал, что после развода у нее будет возможность устроить жизнь лучше, — сказал Дамиан. — Мы расстанемся, и этим все закончится. Оказалось, что для нее уже ничего не будет потом.

Он замолчал и посмотрел в окно. Я оставила письма на столе. Хотелось найти слова, которые хоть немного помогут, но я не могла обещать ему чужого прощения.

— Она хотела, чтобы вы были рядом, — сказала я наконец. — Это видно по запискам.

— Я понимаю. Теперь понимаю, сколько раз мог это заметить.

Дамиан провел пальцем по краю нижнего конверта, но не взял его.

— Я считал, что веду себя порядочно. Забочусь о доме, даю ей все необходимое, не мешаю жить так, как она хочет. И почти не спрашивал, чего она на самом деле хочет от нашего брака.

В его голосе не было ни оправдания, ни просьбы немедленно успокоить. Я сидела напротив и впервые могла выслушать это, не принимая сказанное на свой счет.

— Я сохраню письма, — ответила я. — Марта сохранила ее ноты. Вещи, которые были ей дороги, тоже остались.

— Спасибо.

Он отодвинул конверты ко мне. Я собрала их ровной стопкой и положила рядом с сумочкой.

За окном прошел садовник с лестницей. Я проследила за ним взглядом.

— Я много думал о том, что вы рассказали, — сказал он.

Я повернулась к нему.

— По-прежнему не могу объяснить, как это возможно. Иногда смотрю на вас и вспоминаю что-нибудь из прежней жизни. Потом понимаю, что вы этого не знаете.

Я кивнула. Марта сказала почти то же самое, только для нее за этими словами стояли долгие годы близости.

— Вам, наверное, понадобится время, — ответила я.

— Понадобится. Но это не значит, что я считаю ваш рассказ выдумкой.

Он произнес это спокойно. Я сжала руки на коленях, боясь раньше времени принять услышанное за то, на что надеялась.

— Вы верите мне?

— Да. Я не знаю ничего о вашем мире. Мне предстоит многое понять, и, возможно, я буду задавать неудобные вопросы. Но я верю, что вы говорите правду.

Я глубоко вдохнула. Воздух вдруг пошел свободнее, словно до этого я долго сидела в слишком тесном платье. Пришлось опустить взгляд, чтобы справиться с неожиданными слезами.

Дамиан не придвинул кресло и не потянулся утешать. Просто остался рядом, пока я доставала платок.

— Я так боялась, что вы сочтете все, что было после аварии, обманом, — сказала я. — Заботу о вас, наши разговоры. Я молчала о самом важном, но все остальное было настоящим.

— Меня задело, что вы не сказали раньше, — ответил он. — В саду я не сразу сумел думать о чем-то другом. Потом вспомнил, как мало вы обо мне знали, когда очнулись. И как мало я сделал, чтобы вы могли мне доверять.

Я убрала платок, но продолжала держать его в руке.

— Мне все равно следовало рассказать до того, как мы стали так много общаться.

— Вы рассказали. Я услышал. Давайте дальше говорить друг с другом так, чтобы не приходилось угадывать самое важное.

— Я хочу этого, — сказала я.

Дамиан чуть помедлил, затем спросил:

— Как мне вас называть?

Я подняла глаза.

— Ольга? Вы сказали, так вас звали дома.

Услышать свое имя его голосом оказалось неожиданно трудно. На мгновение я вспомнила, как оно звучало из соседнего кабинета, по телефону, в прихожей у подруги. Там мне никогда не приходилось объяснять, кому оно принадлежит.

Я помолчала, прислушиваясь к себе.

— Селестой, — ответила наконец. — Здесь я уже привыкла откликаться. Это имя моей жизни сейчас. Мне бы хотелось его оставить.

— Хорошо, Селеста.

Он произнес имя мягко, без особого нажима. Я посмотрела на него и впервые не почувствовала, что за обращением стоит чужое ожидание, которому придется соответствовать.

— Я не стану вспоминать вашу свадьбу или учиться играть так, как играла она, — сказала я. — И не смогу рассказать вам о людях, которых знала Селеста. Даже если буду очень стараться.

— Я не прошу вас об этом.

— Знаю. Но мне нужно было сказать.

Дамиан кивнул.

— Я хочу узнавать вас. Женщину, которая сейчас сидит передо мной. Мне нравилось читать ваши письма. Разговаривать в Кленовом доме. И я хотел бы продолжить, если вы тоже этого хотите.

Я посмотрела на его руки. Он держал их свободно, не пытался взять мои или получить ответ раньше, чем я буду готова. Это простое ожидание оказалось для меня важнее любых красивых обещаний.

— Хочу, — сказала я. — Я скучала по вам после отъезда.

Дамиан чуть улыбнулся. Не так, как улыбался, вспоминая испорченную рыбу или свой детский корабль. В этой улыбке было облегчение, и мне стало легче признать собственное.

Я протянула руку через столик. Он посмотрел на нее, затем накрыл мои пальцы ладонью. Тепло было знакомым. Разница заключалась в том, что теперь я сама выбрала это прикосновение и он знал, кто к нему потянулся.

Мы подержались так совсем недолго. Потом я убрала руку, чтобы сложить платок, и он сразу разжал пальцы.

— Наше заявление о разводе остается, — сказала я тише. — Я не хочу делать вид, что этот разговор решает и все остальное.

— Остается, — ответил Дамиан. — Мы договорились.

Я посмотрела на него. Он не выглядел довольным напоминанием, но спорить не стал. Мне было достаточно, что он услышал.

За дверью негромко постучали. Слуга спросил, подавать ли чай, и Дамиан повернулся ко мне:

— Останетесь?

Я впервые за весь день посмотрела на часы без желания поскорее уйти.

— Да. С удовольствием.

Пока накрывали стол у другого окна, я подошла к полкам. Дамиан остался возле кресла, давая мне возможность посмотреть самой. Здесь были и путевые записи, и сборники стихов, и романы, чьи названия ничего мне не говорили.

Я провела пальцами по корешку небольшой книги. Раньше пришлось бы гадать, читала ли ее Селеста, и выбирать слова так, чтобы не выдать незнание. Теперь я просто спросила:

— Вы читали эту?

Дамиан подошел ближе, посмотрел на название.

— Давно. Насколько помню, там все начинается с письма, которое доставили не по тому адресу.

— И дальше люди очень долго не могут объясниться?

— Почти до конца. Я тогда все ждал, что кто-нибудь наконец задаст прямой вопрос.

Я улыбнулась и вынула книгу.

— Значит, посмотрю другую. Сегодня мне достаточно сложных объяснений.

Я вернула книгу на полку. Он тоже улыбнулся, но не стал перебирать тома за меня. Я просмотрела несколько названий, нашла короткие рассказы и раскрыла один на первой странице.

Выбрав книгу, я вернулась к столу.

Чай пах свежо и терпко. Я взяла чашку, отхлебнула и только тогда поняла, как пересохло в горле за время разговора.

Дамиан сел напротив. На столике возле прежнего кресла все еще лежала моя сумочка с письмами. Я видела ее краем глаза и знала, что увезу с собой. Ничего не требовалось забывать или выбрасывать, чтобы остаться здесь еще на полчаса.

— Я думал о вашем рассказе про работу, — сказал он. — О концертах, которые вы устраивали, о людях, с которыми столько лет жили рядом.

Я поставила чашку.

— Вам что-то было непонятно?

— Многое. Но сейчас я хотел спросить о другом. Что вы сами любили в той жизни, Селеста? Когда заканчивались дела и можно было выбрать, чем заняться.

Я не сразу ответила.

Вспомнила знакомый кинотеатр, куда иногда заходила после работы. Подругу, с которой мы могли просидеть на кухне до полуночи. Дорогу к реке, куда я выбиралась по выходным, если не находилось срочного дела. Все это продолжало существовать в моей памяти, хотя здесь о нем никто не знал.

Дамиан ждал. Смотрел на меня с интересом, и мне не нужно было искать подходящее воспоминание из жизни другой женщины.

— Я любила уезжать на день в незнакомый город, — сказала я. — Без большой программы. Просто ходить, смотреть на дома, находить маленькие кафе. Однажды мы с подругой так увлеклись прогулкой, что едва успели вернуться домой.

— Расскажете?

Я обхватила чашку ладонями и улыбнулась.

— Расскажу. Только придется начать с того, как у нас люди ездили из города в город.

Он устроился удобнее, готовясь слушать, а я впервые заговорила о своей прежней жизни, не боясь, что сейчас меня примут за кого-то другого.