Глава 17. Юля

Погода словно ждала нашего корпоратива, а может, конкретно моего личного грехопадения — в воскресенье вечером небо затянуло тучами, на город обрушилась липкая духота, а потом потянулся нескончаемый, но не приносящий облегчения моросящий дождик. Ника все же упросила Мишку заехать на пляж, но видя, как мне плохо, закруглились быстро. Все воскресенье я пролежала утопая в панических мыслях, а родные ходили вокруг меня на цыпочках, Ника наливала чай — уважительная причина, у мамы, впервые за много лет было похмелье.

В понедельник я проснулась здоровой, но легче от этого не было — я боялась идти на работу, боялась нести ответственность за свои же поступки.

— Я налил кофе, — поцеловал меня Мишка в плечо, на котором синяк вышел на новую стадию и наливался фиолетовым.

— Мне совсем плохо, — прошептала я. — Наверное, словила тепловой удар.

— Тогда никуда не ходи, — озаботился муж. — Отлежись. Я Нике скажу, чтобы ухаживала за тобой, пока меня нет. Позвони Ване и оставайся дома.

— Хорошо, — кивнула я, зарываясь в одеяло.

Конечно же, я никуда не позвонила. Ни Ване, ни хотя бы Елене Викторовне. В моей жизни впервые происходило нечто настолько ужасное, что я совершенно не могла контролировать. Когда я теряла беременности, маленькую Анечку, я знала — виной тому мое слабое, глупое тело, мой диагноз, чёртова судьба, я не винила себя, я любила этих детей, даже когда умереть хотелось. А теперь другая ситуация, я все совершила сама.

Я не пошла на работу и во вторник. И в среду. Но к среде я хотя бы стала выползать из постели, впрочем, на всякий случай избегая зеркал, смотреть на себя не хотелось.

— Бедный мамсик болеет, — жалела меня Ника.

Весь понедельник она таскала мне морсы, собственноручно сваренный морс, а во вторник убежала гулять — детство просто обезоруживающе, прекрасно в своей жестокости. Я на нее не обиделась, просто лежала и размышляла, думала снова и снова.

— Хорош специалист, — шептала я, глядя потолок. — Самый важный винтик в системе. Три дня на работу не хожу, даже не позвонил никто.

В четверг я встала без будильника. Полюбовалась на серое марево за окнами, потом сходила в душ и надела красивый костюм с юбкой. Желтый жук доставил меня до офиса, а потом наверное долго недоумевал, почему хозяйке никак не хватит духу выйти из машины.

Впрочем, офис привычно гудел пчелиным ульем — каждый чем то занят, стрекочут клавиатуры, гудят принтеры, шелестит бумага. Никто не встречал меня с криком — грешница, закидать камнями!

— У меня солнечный удар, — объяснилась я Потапову, который зачем-то вызвался проводить меня до кабинета.

— О, у дяди Егора тоже, — хохотнул басом Потапов. — Жена его звонила, сказала увезли прокапываться, через пару дней она его на работу выпнет, как миленького.

Я закатила глаза, не желая объяснять, что я и правда болела, тем более — не болела же. Весь день я пряталась в офисе. Земля не остановилась, рабочие процессы продолжались, меня никто не искал, Ваня тоже. Я и видела его один раз, мельком и издалека. Сердце пропустило удар другой, а потом забилось дальше, словно ничего и не произошло.

С тем же успехом я избегала его и в пятницу. А к вечеру привезли бумагу, выгрузили в моем закутке несколько огромных коробок, от которых пахло книгами, скукой и пылью. Я разнесла бумагу по кабинетам. Сонечке тоже нужно было отнести в приемную, но я боялась. Можно было попросить кого нибудь из парней, они бы сбегали. Можно было бы позвонить Соне, придумать что нибудь, она бы пришла и сама забрала. Но я тянула до вечера, не в силах принять решение.

— Просто не буду заходить к нему, оставлю в приёмной, — решила я.

Сонечки уже не было — вечер, ушла. Я с облегчением опустила папку на стол и собралась было уходить, но открылась дверь кабинета босса.

— О, привет, — улыбнулся он.

— Я…я бумагу принесла Соне.

— Отлично. Юль…— он выглянул в коридор, потом закрыл дверь на межкомнатный замок. — Давай поговорим спокойно. То, что произошло ужасно, но мы больше никогда…

Я заплакала. Столько держалась и заревела вдруг. Ваня пересек приемную, обнял меня и начал гладить по спине. Я плачу, он гладит, каждое его прикосновение жжётся через тонкий шёлк блузки.

— Будет тебе…не плачь…все хорошо…

А затем приподнял мое лицо удерживая в ладонях и поцеловал. Сначала просто коснулся моих влажных, соленых губ, потом…потом блузка расстегнулась сама. Лифчик оказался брошен на пол, юбка снова скомкалась где-то на талии. Я толкнула Ваню на диван, тот самый, на который почти довязала плед. Села на него сверху, впуская, принимая его в себя полностью, задыхаясь от ощущения заполненности. Я двигалась, моя грудь качалась напротив его лица, касаясь щек, глаз, носа…иногда он открывал рот, ловя сосок, всасывая его и покусывая, и тогда мне приходилось сдерживать стоны — офис ещё не разошёлся полностью, по коридору бродили редкие сотрудники.

— Это сумасшествие, — сказал Ваня, когда все закончилось.

Он сидел на диване и смотрел, как я одеваюсь и привожу себя в порядок.

— Ничего не говори, — попросила я. — Это ничего не исправит.

Затем он оделся. Вывел на экран своего компьютера картинки с камер, чтобы я смогла выйти в коридор и дойти до своего кабинета, когда там точно никого не будет. Так и получилось. Никто не заметил. Земля не остановилась, жизнь снова продолжалась, просто теперь я была уже осознанной, трезвой изменницей, а не один раз почти случайной.