Глава 16. Иван

Утро выдалось похмельным. Проснулся я со стоном — настолько мучительно. Еле разодрал глаза и добрёл до душа. Хорошо, что Юля настояла, что начальство должно занимать отдельный домик и меня в таком состоянии никто не видел. До главного дома я добрался не то, чтобы ожившим, но определенно выжившим. На веранде находился десяток опухших человек. Они сидели в тенёчке, мрачно смотрели в пространство, у дяди Егора, как все его звали, старейшего инженера ещё советской закалки, было пиво в руках. Он и вчера выделился, танцевал на столе.

— Жив, — усмехнулась Елена Викторовна выходя из дома.

Я покосился на нее — цветет и пахнет.

— Вы подозрительно свежи и активны.

— Я, мой хороший, пила мало, и ночевала дома, только что вот приехала помогать. А вы, как мне уже донесли, до пяти утра пили на кухне с Ахмедовым и курили там же. Залог не вернут.

— Хер с ним, с залогом, — махнул рукой я. — Главное, чтобы Ахмедов выжил.

Я и не помнил, о чем мы говорили, когда и правда пили на кухне до утра. Надеюсь, про Юлю не сболтнул ничего. Как до домика своего добрел тоже не помнил. Ахмедов, как выяснилось, никуда не добрел и спал тут же, на кухне, на неудобном узком диванчике, свернувшись в позе эмбриона. Просыпался он эпично, но через минут пятнадцать умывшись и попив воды ожил и отпускал сальные шуточки Соне.

— Это так несправедливо, — заметил я.

Мне все ещё казалось, умру, если слишком резко встану со стула.

— Ему двадцать три, брат, — меланхолично отметил дядя Егор. — Ничего, самое противное свойство молодости, это заканчиваться. Еще несколько лет и он поймёт, что такое похмелье.

И протянул мне пиво. Я поморщился и отказался. Я бродил по главному дому, украдкой заглядывая в открытые спальни и пытался найти Юлю. Не знаю, чтобы я ей сказал, но отыскать ее было жизненно необходимо.

Народ оживал. С улицы начали смеяться, запахло подогретой едой, но мой желудок сжался, намекая, что для таких подвигов рановато, сейчас водички холодной и просто пытаться жить. Возможно, стоит рискнуть и выйти на улицу. На веранде уже совсем оживлённо, а в беседке накрыт стол. На столе, конечно же, алкоголь, но еще и три самовара, для таких умирающих, как я.

— Чаю, — попросил я.

Закурил. И тогда увидел девочку. Она сидела на лавке, чуть в стороне от веранды, болтала ногами в сандалиях, азартно грызла кусок вчерашнего шашлыка и с любопытством глазела по сторонам. Глаза круглые, живые, зеленые — как ухоженный газон. Я сразу понял, чья это дочка, невозможно было не понять. Вообще мне Миша каждую встречу фотки показывал, но кого вообще интересуют фотографии чужих детей? Меня же, отвлеченного чужим ребёнком и умозаключениями захватили врасплох и едва не уронили со стула назад — я испугался и чуть не блеванул, похмельный организм на резкие перепады реагировал негативно. Сзади меня громко ржал Миша.

— Ты бы видел свои глаза, — хохотал он. — Никогда не надоест!

— Чтоб тебе пусто было, — проворчал я, протягивая руку. — Если бы меня вырвало, я бы принципиально блевал на тебя.

— Ничего, на третьем курсе уже случалось, не привыкать. Как время провел?

— До утра пил на кухне с юным и нежным, бородатым инженером, как до кровати дошел не помню.

— А я за Юлей сам приехал, — сообщил Миша, словно я не догадался. — Не привыкли мы так долго без нее. Это кстати Ника, наша дочка, ты ее кстати видел разок в коляске ещё, но наверное и не помнишь.

Конечно не помню. Мне дали чай. Я осторожненько подул на него, вытянув губы трубочкой, затем отпил. По горлу прокатилась горячая живительная влага, воскрешая все на своем пути, словно элексир бессмертия. Совсем хорошо не стало, но теперь я знал, что до вечера доживу.

— Смешная она у вас, — сказал я. — На Юлю похожа. Спроси, может чай будешь.

Чай девочка захотела. Захотела ещё кусок шашлыка, баранку, и полстакана лесной земляники, которую откуда то притащил дядя Егор. Она казалось, вообще всем была готова, разве только начала ныть, что купаться хочет.

Юлю я увидел из далека. Она была в том же платьице, но оно, помятое, было чуть влажным — видимо, постирала перед сном, и правильно сделала. Глаза закрывают темные очки, волосы снова заплетены в косу.

— Привет, — поздоровалась она, подходя к нам.

Прижалась к мужу, тот поцеловал ее в макушку. Меня скрутило волной ревности. Многое я забыл, из вчерашней ночи, но не то, как она терлась об меня, как текла и стонала, как подавалась навстречу, двигаясь со мной в одном ритме, как кричала, рискуя привлечь внимание.

— У тебя синяк, — отметил Миша, касаясь ее плеча.

Я даже мог сказать, откуда этот синяк, это я сжимал ее перед оргазмом, мне хотелось трогать ее везде одновременно и сильно, причиняя боль, словно наказывая за эту вот, предстоящую утреннюю встречу, заранее.

— Нам катамаран перевернули, — пожаловалась Юля. — У меня и на ноге два синяка.

— Такие действия должны быть запрещены, так и убить можно.

— Пьяным море по колено, — махнула рукой Юля. — Поедем?

— Мама, — включилась их дочка. — Папа обещал, что мы на обратном пути заедем на пляж и я поплаваю.

Она встала рядом с родителями и оказалась почти одного роста с мамой. Красивая семья, со злостью подумал я.

— Если мама не умрет, — со вздохом сказала Юля. — Я мало того, что плохо спала, так еще и ночевала в одной комнате с нашим бухгалтером, а она храпит громче нашего папы.

Девочка хихикнула и Юля слабо улыбнулась. Мне хотелось поймать ее взгляд. Понять, что хоть иногда, хоть украдкой она на меня смотрит, но ее очки этого мне не позволяли.

— Я тебе таблеток взял, — сказал Миша, приобнимая ее. — Которые не раз меня с похмелья спасали. Пойдём в машину. Пока, Вань, на рыбалке увидимся.

— До свидания, Иван Романович, — попрощалась Юля.

Я помахал им вслед и долго смотрел, как они уходят, как садятся в свою машину, как девочка принципиально медленно жует свою баранку, ведь папа сказал, что с ней в машину не пустит, он только химчистку салона провел. Наверное, это так странно и удивительно, иметь семью. Иметь Юлю. Каждую ночь иметь…

Я опустил руку в карман — там, скомканной тряпочкой лежали трусы Юли. Тоненькие стринги белого цвета, без каких либо украшений, все ещё неуловимо пахнущие ею. Они остались брошенными на берегу, возле той лавочки, когда Юля сбежала, бросив меня там одного, пьяного и опустошенного.

В понедельник Юля на работу не пришла, впрочем, во вторник тоже. Хотя, дядя Егор не вышел тоже — он ушел в запой.