Сейна была эльфийкой. И это уже означало, что её жизнь началась с проигрыша — словно судьба поставила чёрную метку на её лбу при рождении.

На самом деле это уже достаточно печальный факт для твоей биографии, если ты рождаешься в Сумеречных Королевствах. Здесь эльфы — либо бессловесные тени в каморках при господских домах, либо призраки в глухих лесах.

Маги любили ныть и стонать о том, как их не понимают и держат взаперти в их башнях, но забывали упомянуть о том, что и Тарага, и Оковы Бури, и Эстер вполне лояльно относились к их способностям. Не говоря уж о том, что тёплая кровать в башне магии была далеко не приговором.

Сейна видела их покои: тёплые камины, полки с редкими фолиантами, кубки с выдержанным вином. Запах дорогого вина, доносившийся из покоев магов, вызывал у неё приступ тошноты — он напоминал о пирах, во время которых хозяин решал её судьбу. Она сжала кулаки, отгоняя воспоминание: звон бокалов, смех за спиной, холодный взгляд хозяина, скользящий по её спине.

А её постель была на каменном полу, и сон прерывался по первому звонку господина — стоило ему щёлкнуть пальцами, и она должна была явиться, одетая или нет. Звук щёлкающих пальцев до сих пор заставлял её на мгновение застыть, прежде чем она брала себя в руки. «Не сейчас, — мысленно одёргивала она себя. — Ты больше не там».

У эльфа было два выбора: быть рабом на юге или быть слугой или бродягой на севере. Ладно, существовала ещё третья вероятность: прибиться к лесному клану, проповедующему жизнь под кронами деревьев, и всю жизнь ходить босиком. Но кто в здравом уме выберет такой вариант?

Однажды она встретила лесного эльфа — босого, с веткой вместо оружия. Он смотрел на неё с сочувствием, и это разозлило Сейну. «Босиком и без меча — как можно так жить?» — презрительно подумала она. Но потом заметила в его глазах спокойствие, которого у неё никогда не было, и на мгновение ей стало завидно. Она тут же отогнала эту мысль: «Слабость. Свобода без силы — ничто».

Запах сырых листьев и гниющих плодов никогда не казался ей романтичным. «Лучше сталь в руке, чем корни под ногами», — решила она, когда у неё впервые появился такой выбор. Но в глубине души она помнила сказки, которые ей рассказывали в детстве о лесных кланах — о свободе, о единении с природой. Эти воспоминания всплывали в самые неожиданные моменты, и она с досадой отметала их: «Не для меня. Я выбрала путь силы».

Поэтому Сейне априори некуда было бежать. А «откуда» она уже сбежала. Её детство прошло в Эстере, она была рабыней‑телохранительницей — что было своего рода модой среди высокородных магистров, которые часто использовали своих телохранителей ещё и как любовниц, а заодно обеспечивали себе их верность и защиту в любое время суток. Они называли это «комплексным обслуживанием»: утром — меч у горла врага, ночью — тепло под боком.

Сейна научилась спать вполглаза, держа руку на рукояти кинжала. Иногда ночью она просыпалась от собственного крика — ей снилось, что хозяин стоит над ней, щёлкает пальцами, а она не может пошевелиться. Тогда она вскакивала, проверяла оружие, дышала глубоко, пока сердце не начинало биться ровнее. «Я свободна, — повторяла она. — Я больше не там».

Они также развлекались тем, что проводили над своими рабынями (впрочем, и рабами тоже) эксперименты, часто с целью увеличить их боевые способности. Для этого использовались разного рода магические камни, печально известная Пыль, древние и не очень руны.

Одним из не теряющих актуальность направлений эстерской магии оставалось наследие эльфийской империи Нариан, так что попытки отыскать древние знания и адаптировать их под реалии современности не прекращались. Ну и на ком их опробовать, как не на рабах?

Сейне в какой‑то степени повезло. Она пережила все эксперименты и стала только сильней. Каждый шрам был уроком, каждая боль — инвестицией в выживание. Она провела пальцами по шрамам на запястьях — они иногда пульсировали болью перед боем, напоминая о тех опытах. Но она научилась использовать это ощущение: боль предупреждала её об опасности.

«Это не мучения, — говорила она себе, разглядывая отражение в полированной стали клинка. — Это цена свободы». Отражение показывало ей воина, но взгляд невольно скользил вниз — к шрамам, к отметинам прошлого. «Я не рабыня, — твёрдо сказала она себе. — Я выжившая».

И хотя её хозяин был больным ублюдком, в нём было что‑то изысканное, так что он дал ей некоторое подобие образования и привил вкус к утончённым удовольствиям — дорогому вину, дорогим доспехам и театральным представлениям. Она выбрала доспехи не из любви к роскоши, а потому что они надёжнее. Но ловила себя на мысли, что ей нравится их вид, блеск металла, идеальная подгонка. Это злило её: «Опять я ведусь на их игрушки».

Он учил её различать яды по аромату, а ложь — по дрожи век. В театре она невольно отмечала мастерство актёров, композицию сцен — навыки, привитые хозяином. Но тут же злилась на себя: «Зачем мне это? Я не должна ценить то, что связано с ним».

«Доверие — роскошь, которую я не могу себе позволить», — повторяла она, затягивая ремни доспехов перед каждым выходом. Когда Изабелла в очередной раз предложила ей довериться, Сейна мысленно повторила эту фразу. Но тут же вспомнила, как однажды доверие чуть не стоило ей жизни: тогда она поверила другому рабу, который пообещал помочь с побегом. Он выдал её хозяину за лишнюю порцию еды. Она сжала рукоять кинжала: «Больше никогда».

Всё это осталось в прошлом, когда больной ублюдок попытался принести её в жертву в ходе своей многоходовой политической интриги. В ритуальном зале пахло железом и воском, а на стенах мерцали руны, готовые поглотить её душу. Запах воска ударил в нос, и на мгновение Сейна застыла — перед глазами вспыхнули образы: тот же зал, те же руны, её собственная рука, прикованная к алтарю. Сердце забилось чаще, но она сжала рукоять кинжала крепче.

Но она была готова: кинжал, спрятанный в рукаве, вошёл в глаз магистра так же легко, как он когда‑то вводил иглы в её вены. Сейна оказалась слишком умной, чтобы попасть в эту ловушку, и, несмотря на все сложности, которые были связаны с этим решением — да хотя бы с его принятием, потому что одна идея жить самостоятельно, без приказов господина, вызывала у неё содрогание, — она это сделала. В момент удара она почувствовала странное облегчение — будто цепь, сковывавшая её годами, наконец порвалась. Но следом пришло опустошение: «Что теперь? Кто я без его приказов?» Сбежала.

Первая ночь на воле. Дождь стучал по крышам, а она сидела в канаве, сжимая окровавленный клинок. Рана на предплечье, полученная во время побега, болела и начала гноиться, но у неё не было ни лекарств, ни времени на лечение. Голод сводил желудок, но она боялась просить еду — слишком хорошо помнила, какой ценой рабы получали объедки. Свобода пахла грязью и страхом.

«Что дальше?» — спросила она себя. Звук капающей воды напоминал ей о ритуале, и она на мгновение замерла, прежде чем взяла себя в руки. Ответ пришёл утром: она продала один из магических камней магистра и купила меч получше.

Для неё не было открытием то, что она абсолютно никому не нужна за пределами Эстера. И то, что единственная жизнь, которую она могла вести по эту сторону границы, — это жизнь бродяги и изгнанницы. В Эстере всех рабов с детства кормили этими страшилками. Но теперь она видела, как свободный эльф торгует на рынке, и удивлялась: «Он просто живёт. Без страха. Как это возможно?»

Она поймала себя на мысли: «А что, если есть место, где я не буду изгоем?» — но тут же одёрнула себя: «Не глупи. Свобода — это борьба. Каждый день». Но теперь она знала: страшилки — это просто истории для тех, кто боится сделать шаг за порог.

Она умела кое‑что делать — а именно защищать богатых ублюдков от других богатых ублюдков, — так что несколько месяцев проработала телохранительницей уже за звонкую монету и успела понять, что мир за пределами Эстера практически ничем не отличается от самого Эстера.

Однажды в таверне она услышала разговор о правах эльфов в другом королевстве и замерла, прислушиваясь. «Может, где‑то всё иначе?» — мелькнуло в голове, но тут же она заметила презрительный взгляд трактирщика и усмехнулась: «Нет. Везде одно и то же».

И то, что богатые ублюдки путали работу телохранительницы с работой шлюхи, было лишь одной из мелких деталей для сравнения. Но каждый раз, когда она видела презрение в их глазах, она улыбалась — потому что знала: её клинок острее их высокомерия. В такие моменты она вспоминала слова хозяина о «комплексном обслуживании» и сжимала рукоять меча. Пальцы дрожали, но она заставляла себя стоять прямо: «Я не та, кем они меня видят».

Один наниматель, пьяный от власти, попытался стянуть с неё доспехи: — Телохранительница должна защищать не только тело, но и душу хозяина.

Сейна на мгновение увидела перед собой лицо своего бывшего хозяина — те же масляные глаза, та же ухмылка. Кровь закипела в жилах, и она, не раздумывая, сломала ему запястье.

— Моя душа давно продана, — сказала она холодно. — Хотите купить тело? Цена — ваша жизнь.

После этого она долго стояла у колодца, глядя на своё отражение в воде. «Кто я теперь? — думала она. — Рабыня, которая сбежала? Воин? Свободный человек?» Она провела рукой по шраму на щеке: «Я — та, кто выживает. И этого достаточно».

Дождь всё так же стучал по крышам, но теперь он не напоминал ей о прошлом — он звучал как барабанный бой, под который шагал вперёд новый человек. Сейна подняла голову и вдохнула сырой воздух полной грудью. В нём всё ещё пахло страхом, но теперь к нему примешивался другой запах — запах возможности. Она развернулась и зашагала прочь от колодца, прочь от тени прошлого, навстречу новому дню.