Лил дождь. Капли оседали на одежде Сейны, и она понимала: потребуются часы, чтобы смазать латы, уберечь их от ржавчины и гниения. Холодная вода стекала по наплечникам, оставляя на металле тусклые разводы — будто сама природа напоминала о неизбежности коррозии. Сейна машинально провела пальцем по одному из разводов, чувствуя, как внутри всё сжимается. «Как и душа, — подумала она. — Сначала небольшие трещины, потом гниль». Она сжала рукоять меча, успокаивая себя привычным ощущением холодного металла.

Когда она вошла в бордель, то была готова к неприятностям, о которых предупреждала Белла, но ничто не могло подготовить эльфийку к тому, что она увидела. Лин нигде не было видно. Изабелла сидела за столом с какой‑то зеленокожей красоткой, но все они смотрели на сцену. Сейна подумала, что, наверное, сможет сосчитать все белоснежные зубы орчихи — так широко у неё был разинут рот. В её взгляде читалось нечто среднее между шоком и восторгом, будто она впервые увидела чудо, в которое не верила. Сейна невольно скривила губы. «Чудо, — мысленно фыркнула она. — Они видят зрелище, а я — отражение того, что хотели из меня сделать».

В углу сидели пятеро дам‑инквизиторов, но даже появление тяжело вооружённой эльфийки не привлекло их внимания. Вместо этого всё внимание было приковано к мужчине, который неподвижно стоял на маленькой сцене «Сладкого греха». Он вытянул правую ногу, согнул её в колене и едва касался носком пола, обхватив голову руками в первой позиции танца, который знали все в Эстере.

«Шадорская рабыня» — пьеса, которую каждый год ставили в столице, и она была, мягко говоря, популярна. Некоторым жителям Эстера она казалась невероятно пикантной. В центре сюжета — шадорская наложница, которую похитили из благородной семьи и продали в рабство тому, кто больше заплатит. В ночь перед продажей она отдала свою девственность молодому человеку — магистру, хотя и не знала об этом, — прежде чем её бы отняли насильно. У этой истории было два конца. В одном из них магистр был её настоящим хозяином, который женился на ней и хорошо обращался с ней до конца её жизни. В другом магистр всё ещё был её настоящим хозяином, который убивал её в ходе тёмного ритуала, призванного вызвать величайшего демона отчаяния, которого когда‑либо видел Эстер.

Сейна видела только вторую концовку. Её дыхание участилось, а в груди возникло знакомое ощущение холода — будто снова на ритуале, когда металл лириума касался кожи. Поза танцора напомнила ей надсмотрщика, который заставлял её стоять неподвижно часами. Звук музыки эхом отозвался в памяти звоном цепей.

Тот спектакль врезался в память: актриса в окровавленных шелках, последний крик, оборвавшийся на полуноте. «Искусство должно шокировать», — говорили критики. «Искусство должно убивать», — мысленно поправила их Сейна. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. «Они превращают боль в развлечение, — подумала она с горечью. — Но я больше не та, кто смотрит на мир глазами хозяина».

Суть танца заключалась в непорочной невинности и скрытом знании. Рабыня знала свою судьбу и хотела отдать то, что у неё было, прежде чем это у неё отнимут. Танец начинался с того, что актриса — обычно самая красивая и почитаемая молодая танцовщица в театре — медленно танцевала в печали и стыде, затем в страхе и, наконец, в страсти, пока не падала в объятия магистра, чтобы быть обесчещенной.

Сейна почувствовала, как к горлу подступает ком. Запах благовоний в зале пробудил воспоминание о ритуале, после которого она получила свободу, — запах ладана и железа. Она сделала глубокий вдох, считая до пяти, и выдохнула. «Не позволю им забрать у меня ещё и этот момент», — твёрдо решила она.

Её взгляд метнулся к выходу. На мгновение она почти сделала шаг вперёд, собираясь прервать это представление, но остановилась. Вместо этого она резко развернулась и направилась к столику Изабеллы. По пути она заметила дрожащую служанку, кутающуюся в тонкий платок. Сейна сняла свой плащ и набросила его на плечи девушки.

— Согрейся, — коротко бросила она и, не дожидаясь благодарности, подошла к Изабелле.

«Дождь за окном смывает грязь, — мелькнула мысль. — Может, и это представление смоет часть воспоминаний. Но я не позволю им определить, кто я есть». Сейна села рядом с Изабеллой и постаралась выровнять дыхание. Она расправила плечи, чувствуя, как тяжесть лат напоминает ей: она — воин, а не кукла для чужих игр.

Сейна никогда не видела, чтобы эту роль исполнял мужчина. И когда из‑за какого‑то угла заиграли барабаны и флейта, она услышала, как беспомощно фыркает от смеха. Звук вырвался сам собой — нервный, почти истеричный. Она тут же прикрыла рот рукой, но было поздно: несколько голов повернулись в её сторону.

Мужчина поднял взгляд. После того как он так долго стоял неподвижно, внезапное движение его головы заставило многих наблюдавших за ним вздрогнуть. Затем он подтянул ногу к телу и грациозно опустился на колени, склонившись в знак полного подчинения, умоляя не наказывать его. Сейна почувствовала себя так, словно её ударили. В памяти вспыхнул момент: она сама стоит на коленях перед надсмотрщиком, а за спиной — шелест мантий инквизиторов. «Нет, — мысленно одёрнула себя Сейна. — Я больше не та. Я свободна».

Движения мужчины были неидеальными, не такими, как если бы он учился в великой драматической школе Марента, где с учениками обращались так же сурово, как с гладиаторами на арене. Но они были плавными и грациозными, свидетельствовали о многочасовых тренировках. Каждый жест будто прочерчивался в воздухе невидимой кистью — не безупречно, но с такой внутренней убеждённостью, что зрители невольно задерживали дыхание.

Второе, что поразило Сейну, — этот мужчина был Костером, высокомерным мерзавцем, которого она ненавидела. Мысль обожгла: «Это же Костер! Тот самый, кто вчера с издёвкой заявил, что „эльфийские печати — лишь украшение для тех, кто не умеет колдовать по‑настоящему“, а потом смеялся, когда я чуть не упала с лестницы». Сейна невольно сжала кулаки — её ненависть к магам вспыхнула с новой силой. Но в то же время она не могла не отметить, как ловко он управлялся с этой унизительной ситуацией. В его движениях не было ни тени смущения, лишь дерзкая уверенность, будто он намеренно дразнил её этим танцем.

Сейна заметила, как на мгновение его улыбка дрогнула, а в золотых, как у кошки, глазах мелькнуло что‑то тёмное — не дерзость, а боль. И тут же она вспомнила слухи о том, что творилось в Башне Инквизиции: как магов заставляли показывать «фокусы» для развлечения стражи, как над ними насмехались, требуя «продемонстрировать величие магии» в грязных казематах, как унижали, заставляя кланяться перед каждым офицером. «Он это пережил, — вдруг поняла она. — И сейчас снова чувствует себя так, будто его выставили на потеху публике».

Эта мысль удивила её: впервые она увидела в Костере не врага, а кого‑то, кто тоже борется. Но тут же она одёрнула себя: «Не смей ему сочувствовать. Он маг. Он всегда будет на другой стороне».

Сверкая и извиваясь, он поднялся на ноги и начал медленно раскачиваться в танце. Сейна уловила, как его пальцы на мгновение дрогнули, прежде чем сжаться в кулак. Он ускорил ритм, будто пытаясь убежать от чего‑то — от воспоминаний, от унижения, от необходимости притворяться. Взгляд его метнулся в её сторону, и на долю секунды в нём читалось не вызывающее презрение, а что‑то более глубокое — боль человека, которого уже много раз заставляли играть роль шута.

Сейна моргнула и посмотрела на Изабеллу, которая что‑то говорила тарагскому дворянину и показывала на сцену. «Что, во имя Пустоты, Костёр сделал Изабелле, чтобы та заставила его делать это? — подумала она. — Быть одетым как раб и танцевать перед самыми развратными дамами всех миров казалось жестоким наказанием». Но в глазах Изабеллы не было злорадства — лишь холодный расчёт и тень усмешки. «Она что‑то задумала», — поняла Сейна.

Но, судя по всему, отступник полностью погрузился в выступление. Его шаги были размеренными и медленными. Кто‑то взял палочку сурьмы и подвёл ему глаза, и как Сейна раньше не замечала, что они золотые, как у кошки? Его длинные волосы спадали на спину, и он выглядел моложе обычного. Свет скрывал некоторые морщины, которые, как она знала, у него были. В этом освещении он казался почти юным — не магом, бежавшим от инквизиции, а персонажем из старинной баллады.

Сейна поймала себя на мысли, что невольно следит не за движениями танца, а за его лицом — за тем, как он пытается спрятать дрожь в уголках губ, как слишком резко делает поклоны, будто хочет доказать что‑то самому себе. «Он делает вид, что ему легко, — подумала она. — Но это не так. Он терпит это ради чего‑то. Или кого‑то». В груди что‑то шевельнулось — не сочувствие, нет, но понимание чужой боли, которую она так хорошо знала по себе. Она сжала кулаки, отгоняя это ощущение. «Не поддавайся. Он всё ещё тот, кто презирает эльфов. Тот, кто считает нас ниже себя».

Костёр на мгновение замер, встретившись с ней взглядом. Сейна не успела отвести глаза, и в эту секунду она увидела то, что он так старательно скрывал: не высокомерие, а уязвимость. Он тут же отвернулся, ускоряя темп танца, но Сейна уже заметила — его маска дала трещину. И это изменило что‑то в её восприятии, пусть даже она не была готова в этом признаться.

Сопоставление природы танца и человека на сцене — беспечного отступника, танцевавшего так, словно это было вопросом его жизни, ценой его свободы, — заставило Сейну затрепетать, а сердце — забиться в груди. Она могла лишь прислониться — скорее, тяжело упасть — к стене и смотреть. Ритм барабанов отдавался в висках, напоминая ей звук цепей, которые когда‑то звенели у её ног во время наказаний. «Опять этот звук, — мелькнуло в голове. — Но теперь он не сковывает, а… завораживает?»

Её пальцы невольно сжались вокруг рукояти меча, хотя оружие сейчас было так же бесполезно, как и её привычные суждения о Костере. Она потёрла плечо, будто пытаясь стереть невидимые следы от цепей, и тут же одёрнула себя: «Не сейчас. Смотри на него. Разберись, что он делает».

Это должно было быть нелепо, но это было не так. Хотя кое‑какие движения были немного неуклюжими, Сейна отметила, что у мага есть харизма. Многие боевые заклинания, казалось, включали в себя ряд точных физических движений, и Сейна вынуждена была признать, что Костёр был очень опытным магом. И танцором, как выяснилось. «Кто бы мог подумать», — мелькнуло у неё. Но тут же в голове всплыла другая мысль: «Почему он так свободно отдаётся моменту? Разве он не чувствует унижения? Или он просто лучше меня умеет это скрывать?»

Тот самый Костёр, который только что опасно откинулся назад, медленно подняв руки и делая что‑то очень интересное со своими мышцами живота. Сейна — и, как она заметила, половина борделя — наклонились вперёд. Воздух будто сгустился, наполнившись тихими вздохами и шёпотом. Даже инквизиторши перестали переговариваться, заворожённые этим странным представлением.

Барабан начал набирать темп, и Сейна заметила, что Костёр на мгновение поморщился, но сумел не сбиться с ритма. В этот момент она вдруг увидела в его лице что‑то знакомое — ту же тень боли, которую она замечала у рабов после порки. «Он тоже это чувствует, — поняла она. — Унижение, страх, необходимость притворяться». Но тут же она одёрнула себя: «Не смей ему сочувствовать. Он маг. Он всегда будет на другой стороне».

Тот, кто играл на барабанах, продолжал ускоряться, и шаги Костера становились всё быстрее и быстрее. Его дыхание участилось, но он держался — будто бросал вызов не только музыке, но и всем, кто смотрел на него с презрением или насмешкой.

На коже Костера выступил лёгкий пот, но его лицо утратило сосредоточенное выражение. Если бы актриса танцевала правильно, на её лице было бы выражение преувеличенного отчаяния. Костер выглядел диким, сильным и даже гордым. Вероятно, он заметил, что завладел всеобщим вниманием посетительниц «Сладкого Греха». В его глазах горел тот же огонь, что и в моменты, когда он бросал огненные шары в преследователей.

«Он не играет, — поняла Сейна. — Он живёт этим». Она на мгновение прикрыла глаза, пытаясь отогнать воспоминания о том, как её саму заставляли «развлекать» господ. Но образ остался: она стоит в центре зала, а вокруг смеются, тычут пальцами… «Нет, — твёрдо сказала она себе. — Я больше не та. Я свободна».

Костер почувствовал, как боль в спине напомнила о наказаниях в Башне Инквизиции. «Опять эти проклятые барабаны, — мелькнуло в голове. — Как тогда, когда они заставляли меня показывать „фокусы“ для их развлечения». Он поймал взгляд Сейны и на долю секунды потерял концентрацию. В её глазах читалось что‑то странное — не насмешка, а, кажется, понимание. Это застало его врасплох.

Он ускорил темп танца, будто пытаясь заглушить внутренний голос: «Она видит тебя настоящего. И теперь знает твою слабость». Пот стекал по лицу, смешиваясь с сурьмой, и капли падали, как слёзы, которые он не прольёт.

Барабаны замедлили ритм. Сейна заметила, как Лин спускается по лестнице. Хотя Лин и была вне поля зрения большинства, Сейна всё равно увидела её и подошла ближе, когда флейта издала последнюю трель.

Костер, казалось, сжался в комок. Сейна знала: в этот момент танца актёр, играющий магистра, должен был появиться, чтобы подхватить девушку и увлечь её в свои объятия. Сейна невольно улыбнулась, когда Костер, похоже, понял, что подхватить его некому, — и превратил движение в изящный поклон.

В этот момент их взгляды снова пересеклись. Сейна увидела, как в его глазах на мгновение мелькнула уязвимость — не высокомерие, а усталость и боль. Она сделала шаг вперёд, будто собираясь что‑то сказать, но тут же остановилась и отвернулась. «Не поддавайся, — приказала она себе. — Это просто танец. Просто ещё одно унижение».

Но договорить мысль она не успела: в этот миг появилась зеленокожая амазонка с большими клыками и ещё большими бицепсами. Едва не сбив Костера с ног, она потащила его к спуску со сцены. Её сёстры‑воительницы залаяли, как собаки, и застучали кружками по столам, за которыми сидели. Зал взорвался хохотом и аплодисментами, а Сейна вдруг осознала: этот безумный вечер только начинается.

Изабелла, стоявшая неподалёку, заметила их обмен взглядами и едва заметно улыбнулась. «Интересно, — подумала она, — сколько ещё им потребуется времени, чтобы понять, что они не так уж и отличаются?»