— Чуешь ли, Иване Иванович? — не поворачивая головы, тихо спросил я Кубенского, который ехал рядом, бледнея и ёжась под тяжёлыми, ненавидящими взглядами, что украдкой бросали на его богатый кафтан с земли.

— Чую, государь, — сглотнув вязкую слюну, пробормотал князь. — Люд-то как по тебе извёлся… Яко на Спасителя зрят.

— То не на Спасителя зрят они, княже, а на свой меч карающий, — холодно поправил я его. — Запомни взгляд сей. Покуда тако на меня зрят, ни единый боярин в Москве спать спокойно не посмеет. Ибо стоит мне лишь кивнуть, и сия чернь рваная по камушку разнесёт любую вотчину, а хозяев на воротах же повесит. Власть моя не в грамотах пергаментных. Власть моя — в их чревах пустых, кои я наполнить сулил, и в поруганной их чести, кою я воротил.

Кубенский надолго замолчал, лишь судорожно повел плечами, словно отгоняя внезапный озноб. Дорогой, шитый жемчугом кафтан вдруг показался ему не надёжной защитой, а яркой мишенью для тысяч голодных глаз, которые мы только что миновали. Взгляд его, доселе полный боярского высокомерия, потух и сделался испуганным, затравленным. Я видел, как в его сознании рушился привычный мир, где знатность рода и туго набитый кошель служили надёжной охранной грамотой. Урок был усвоен. Теперь он, как и прочие, будет смотреть на меня не как на первого среди равных, но как на хозяина их судеб, способного одним словом вознести до небес или втоптать в кровавую грязь.

Мы оставили позади кипящие котлы слобод Замоскворечья, где в тесных, кривых переулках смешивались крики зазывал, визг пил на лесных складах, ругань возниц и плач детей. Густой, спёртый воздух, пропитанный запахами конского пота, дыма бесчисленных печей и кислой браги, постепенно сменился простором и свежестью. Городской шум отступил, растворился за спиной, и в наступившей относительной тишине стал слышен лишь мерный стук копыт да поскрипывание дорогой амуниции. Дорога выровнялась и пошла шире, а впереди, перерезая тракт от края до края, уже вырастал из земли длинный, поросший бурьяном гребень. Земляной вал, в будущем ставший Садовым кольцом.

Сейчас — это не была монументальная каменная стена вроде кремлёвской. Вал представлял из себя спешно возведённую насыпь, которая заросла жёсткой травой, поверх которой топорщился грубый, ощетинившийся заострёнными концами дубовый частокол — острог. Ров перед валом заплыл зелёной ряской, от него несло гнилью и нечистотами. Оборонительная ценность этого сооружения против серьёзной артиллерии была нулевой, но для защиты от внезапного набега лёгкой татарской конницы — вполне сносно. Дёшево, сердито и возводится за пару месяцев силами согнанных смердов.

Деревянные проездные ворота, потемневшие от дождей, были распахнуты настежь. Увидев государев стяг, стражники — заспанные мужики в мятых тегиляях — суетливо похватали свои рогатины и рухнули на колени в придорожный бурьян. Мы проехали сквозь узкую, тёмную арку ворот, и город с его душными запахами и криками остался позади.

Дорога пошла под уклон. В лицо ударил свежий, напоённый запахами луговых трав и речной влаги ветер. Перед нами раскинулись широкие, залитые послеполуденным солнцем просторы.

Деревня Даниловское, располагавшаяся у впадения речки Даниловки в Москву-реку, некогда была тихим, патриархальным местом. Теперь же она напоминала растревоженный муравейник, раздувшийся до немыслимых размеров.

Ещё издали, с пригорка, я увидел то, ради чего проделал этот пыльный путь.

На огромной, выровненной и расчищенной от кустарника пустоши, примыкающей к деревне, разворачивалась колоссальная стройка. Это не было хаотичным нагромождением бревенчатых срубов, к которому привыкла Русь. То, что открылось моему взору, заставило бы перекреститься любого консервативного зодчего этого времени.

Земля была расчерчена идеальными, выверенными по туго натянутым верёвкам линиями. Сотни землекопов, похожих издали на серых муравьёв, вгрызались заступами в суглинок, формируя сеть глубоких траншей. Но поражало не количество рабочих, а форма того, что они создавали.

— Святые угодники… — тихо выдохнул за моей спиной Шигона, привстав на стременах. — Сплошь квадраты да прямизна… Будто и не для живых строено.

Он был прав. Строящаяся Учебная Слобода — мой первый полномасштабный проект государственного интерната и административного центра — не имела ничего общего с уютной, запутанной кривизной московских улочек.

Здесь царила её величество Геометрия. Безжалостная, функциональная и упорядоченная.

Научи дурака молиться, он себе лоб расшибёт… Присказка эта пришла в голову сама, как только я взглянул на будущий образовательный центр всего государства. Но кто же знал, что, поручая перед своей молитвой боярам собрать по окрестным землям всех здоровых и смышлёных детей, и сирот, уплатив мирам за них по рублю, они так расстараются.

Я представлял, как это происходило — бояре рассылали гонцов во все стороны, в каждую деревню, в каждое село, в каждый посад. Гонцы скакали, не жалея коней, кричали на площадях, объявляли волю государеву. Старосты созывали миры, собирали сходки, обсуждали, кого отдать, кого оставить. Сироты, конечно, в первую очередь — тех и так кормить приходилось всем миром, обузой висели на общине, лишними ртами. Потом тех, кого родители сами готовы были отдать — за рубль, который для крестьянина был суммой невероятной, на которую можно было год прожить целой семье.

Торговались, выбирали, отбирали самых здоровых, самых сообразительных, самых крепких. Потому что если отдашь хилого, больного, дурачка — не примут, вернут обратно, и позор на всю деревню, и денег не получишь. Так что старались, подбирали тщательно, даже если приходилось отдавать собственных детей, кого-то из младших, кого кормить тяжело, кого и не жалко особо, потому что много их народилось, не всех прокормишь, а в поле он ещё не помощник.

Более семи сотен детей так накалили обстановку в городе, что пришлось откладывать некоторые свои дела и решать эту проблему коренным образом.

В эту пору Москва и так гудела, точно потревоженный улей, а тут ещё и этих детей начали расселять по дворам. Семьсот — это не шутка, не мелочь, что можно незаметно впихнуть в пару слобод и забыть. Это масса, это толпа, это орущие, бегающие, дерущиеся между собой ребятишки, что высыпали на улицы, заполнили собой дворы, переулки, закоулки. Одни — маленькие, трёх-четырёх лет, держались за подолы приютивших их баб, боялись отойти на шаг. Другие — постарше, лет по семь-восемь — уже носились стаями, задирали местных, воровали яблоки из садов, дразнили собак, кидались камнями, лазили, куда не положено.

Москвичи ворчали, жаловались друг другу через заборы, на рынках, в церквях после службы. Мол, напустили сюда оборванцев, жрать просят с утра до ночи, шумят, мешают спать, портят добро, не знают приличий. Мол, за что нам такая напасть, за какие грехи? Но вслух, при свидетелях, при приказных людях — молчали. Боялись. Потому что государь велел приютить, государь обещал платить, государь сказал, что это богоугодное дело. А против государя, что явил чудо, что вымаливал и таки вымолил спасение мира, идти никто не посмел бы, даже если бы детей было не семьсот, а семь тысяч.

Я-то рассчитывал на сотню-другую, которых можно было бы компактно расселить, не создавая такого шума, такого напряжения в городе. Сотню-другую можно было бы распределить по Кремлю и ближним слободам. Можно было бы приставить к ним учителей, мастеров, начать обучение сразу, без задержек и этой суеты, что сейчас царила по всему городу.

Но бояре, конечно, не могли сделать ничего вполсилы, не могли остановиться на разумной цифре. Им нужно было показать усердие, показать преданность, показать, что они лучше других, что они больше других стараются угодить государю. Да и морковку я посулил сладкую для них. И каждый род соревновался с другими — Шуйские везли детей десятками, Бельские не отставали, Оболенские так чуть ли не своих детей отдавали, Глинские не желали ударить в грязь лицом и постарались сделать всё, чтобы выйти из опалы. Гонцы скакали, возчики везли на телегах целые обозы ребятишек, как везут скотину на продажу. Дети орали, плакали, просились домой, но их везли дальше, к Москве, к светлому будущему, к государеву милосердию.

В итоге вместо двухсот получилось больше семисот, и эта лавина детей обрушилась на город, накрыла его, заставила задыхаться. Дворов, готовых принять сирот, оказалось меньше, чем детей. Приходилось впихивать по двое, по трое в один двор, в одну избу, где и свои-то едва умещались, в них и так каждый угол на счету. Хозяева ворчали, но брали, потому что государь обещал платить, потому что двадцать пять копеек в месяц — это деньги неплохие, это почти столько, сколько зарабатывал ремесленник средней руки, это возможность улучшить своё хозяйство, купить что-то нужное, отложить на чёрный день.

Первые выплаты немного сбавили накал, да и лето помогло организовать занятия прямо в Кремлёвском дворе, но всё это лишь временные меры. Вот и приходилось лично решать эту проблему.

Я пустил коня шагом, спускаясь к строительной площадке. Вблизи масштаб проделанной работы впечатлял ещё больше. Траншеи под будущие фундаменты образовывали строгие, огромные прямоугольники. Никаких пристроек вкривь и вкось, никаких заборов, поставленных «на глазок».

Центральная ось будущего поселения — широкая, уже просыпанная крупным щебнем улица — прорезала площадку насквозь, идеально прямая, как полёт стрелы. По обеим её сторонам зияли глубокие рвы под сточные канавы — я не собирался плодить здесь антисанитарию и грязь, от которой задыхалась столица.

Справа и слева от главной артерии, на равном удалении друг от друга, вырисовывались контуры будущих общежитий. Это были не тесные избы-пятистенки, а вытянутые, длинные фундаменты казарменного типа. За ними, отделённые чёткими промежутками — противопожарными разрывами, о которых в Москве никто и не думал, пока не выгорал целый район, — угадывались основания просторных трапезных, учебных классов, бань и складов.

Кубенский, нервно потирая шею, поравнялся со мной.

— Государь, каменотёсы ропщут да жалятся, — доложил он, указывая на группу мужиков, что укладывали тяжёлые бутовые камни на дно одной из траншей. — Привычны они хоромы да церкви по старине ладить. А твои-де дьяки с вервями мерными над ними стоят, да за всякий вершок кривизны по рукам бьют. Молвят мужики, отродясь тако не строили, бесовщина-де сие — по струне всё выводить.

— Пущай ропщут, да дело своё творят, — отрезал я, внимательно разглядывая качество закладки. Камень ложился плотно, залитый густым известковым раствором. Дробильщики с кувалдами явно не жалели спин. — Ибо здесь, Иван Иванович, не избы токмо рубятся. Здесь порядок новый куётся. Умы, кои зде обучаться будут, должны с младых ногтей зреть пред собой не кривые тыны да тупики гнилые, а стройность, точность и закон. Каковы строения, таковы и помыслы. Кривые улицы кривые мысли и думы родят. Прямые же линии — порядок.

Я остановил коня у самого края огромного, квадратного котлована, который в будущем должен был стать внутренним двором главного учебного корпуса. Рабочие, заметив моё приближение, бросали лопаты и валились в строительную пыль, но я не обращал на них внимания.

Мой взгляд скользил по геометрическим фигурам, вырезанным в плоти земли. Здесь, в этих выверенных траншеях, закладывался фундамент не только зданий. Здесь закладывался фундамент будущей управленческой элиты. Не девицы, которых Аграфена будет учить грамоте, счёту и селекции, не сыновья благородных, которых оторвут от местнических предрассудков и заставят изучать артиллерию, фортификацию и логистику, а костяк любого государства — управленцы среднего звена, инженеры, агрономы и учителя.

На реке, мерно покачивался сарай. Внешне это и был плавучий сарай. Остановив коня, я легко спрыгнул с седла, не дожидаясь помощи охраны. Мои сапоги коснулись твёрдой, сухой земли Даниловского. Поправив полы тёмного кафтана, покрытого слоем дорожной пыли, я направился к берегу.

Я стоял на широких дощатых сходнях, перекинутых с топкого берега на палубу, и сквозь подошвы сапог чувствовал низкую, мерную дрожь. То дрожало не дерево, то дрожала сама укрощённая река.

Передо мной на мутной волне тяжело покачивались два огромных, смолёных насада. Плотники и корабелы, выстроили всё в точности по моим чертежам. Суда стояли не вровень, а были стянуты мощными поперечными брусьями на манер клина, а сверху всё было обшито тёсом. Этого не было в чертежах и я даже с берега видел, что стены обрушатся при первом же полноценном запуске вала к цехам.

Я отвёл взгляд от воды и обернулся. За моей спиной, замерли в почтительном отдалении несколько мастеров и дьяков, отвечавших за работы на реке и берегу. Они смотрели на меня с тревогой и затаённым ожиданием, пытаясь угадать по выражению моего лица, доволен я или нет. Их самодеятельность могла стоить мне всего проекта. Гнев подступил к горлу, но я загнал его обратно. Здесь и сейчас в нём не было никакого проку. Нужна была лишь холодная, быстрая воля.

— Княже, — негромко произнёс я, не обращаясь ни к кому конкретно, но все поняли, что слова мои адресованы Кубенскому. — Вели разобрать сию обшивку. Дочиста. Исполнить же… Немедля.

Я не повышал голоса, но от его ледяного спокойствия по округе будто прошёлся морозный сквозняк. Рабочие, до этого переговаривавшиеся вполголоса, замерли. Кубенский на мгновение побледнел, но тут же взял себя в руки. Он коротко, по-военному, кивнул и развернулся к своим людям, выкрикивая отрывистые команды.

Застучали молотки, заскрипели выдираемые гвозди. Он за несколько мгновений организовал живую цепочку из плотников и грузчиков. Люди без лишней суеты, но с какой-то отчаянной скоростью, принялись разбирать злополучный сарай. Доски, снятые со стен и крыши, передавались из рук в руки и аккуратной стопкой складывались на берегу. Я молча наблюдал, как на моих глазах тает и исчезает нелепая постройка, открывая взгляду истинную суть механизма. Уже через четверть часа всё было кончено. Дерево, которое могло стать причиной катастрофы, теперь послужит добрую службу — его пустят на опалубку для фундаментов или поставят цех.

Всем вокруг открылось невиданное дело. Водяное колесо, стоящее прямо на реке. Теперь стало видно, что, образованный сшитыми клином насадами, широкий зев воронки жадно глотал речной поток, а перед ним раскрывался плетённый из ивы водозаборник. К тому месту, где меж бортами громоздилось само колесо, проход сужался втрое. Река, зажатая между гладкими деревянными боками, не имея иного выхода, с глухим рёвом ускоряла свой бег, превращаясь из ленивой глади в стремительную, тугую струю.

Я ступил на узкие, наспех переброшенные сходни, и они тут же отозвались под ногами мелкой, но ощутимой дрожью. Здесь, над самой рекой, гул потока был уже не просто рокотом, а низким, нутряным рёвом, от которого вибрировала каждая доска. Я медленно прошёл по широкому настилу, похожему на палубу диковинного судна, вросшего в речные берега, и разница в восприятии поразила меня. С земли моё сооружение казалось лишь хитроумной преградой, вставшей на пути воды. Отсюда же, из его сердца, я чувствовал себя почти повелителем стихии, которую сам же заковал в деревянный корсет и заставил служить своей воле.

Осторожно, будто пробуя на прочность каждый шаг, я дошёл до самого края, туда, где дощатый жёлоб сужался до предела, и заглянул в бурлящий провал. Воздух был тяжёл от мелко натёртой водяной пыли, а грохот стоял такой, что закладывало уши. Именно там, в средоточии всей этой ярости, и билось сердце машины.

Там, в пенящейся черноте, работало моё главное детище. Исполинское деревянное колесо в две с лишним сажени в поперечнике. С боков оно было наглухо закрыто сплошными дощатыми щитами. Ни единая капля воды не могла брызнуть в сторону, вся мощь потока оставалась запертой внутри механизма. А под самым колесом, скрытый под водой, на толстых цепях висел изогнутый щит-подина. Он обнимал колесо снизу, не давая реке поднырнуть и уйти впустую. Воде оставалось лишь одно — давить.

Но главная хитрость таилась в лопастях.

Местные мастера поначалу противились, не разумея, зачем портить добрый дуб. Обычное мельничное колесо щетинится прямыми досками. Оно с дурной дурью бьёт по воде, теряя силу в тучах бесполезных брызг, а на выходе тащит за собой пуды воды вверх, тормозя собственный ход.

Мои же лопасти были иными. Сколоченные из узких, тщательно подогнанных дощечек и стянутые железными полосами, они выпаривались и изгибались, словно тугие боевые луки. Я смотрел, как нижний край такой лопасти плавно, без единого всплеска врезается в несущуюся воду под косым углом. Разогнанная сужением судов струя не била в преграду, а мягко вскальзывала по гнутому дереву вверх. Она отдавала колесу весь свой напор до последней капли, а когда лопасть шла на подъём, вода просто и легко соскальзывала с неё вниз, не обременяя механизм лишним весом.

От этого невиданного здесь обвода колесо крутилось не рывками, а с гладкой, пугающей силой.

Я перевёл взгляд на главный вал. Цельный комель морёного дуба, толщиной мне по пояс, блестел от вбитого в поры масла. Чтобы дерево не скрутило и не порвало от немыслимой натуги, кузнецы насадили на него нагорячо шесть толстых железных бандажей. Железо остыло, намертво сдавив древесную плоть.

Торцы вала не тёрлись о сухое дерево, как у деревенских мельников. В них были глубоко всажены гранёные стальные штыри — цапфы. И покоились они в тяжёлых полукруглых чашах, отлитых по моему указу из пушечной бронзы. Воротники из толстой сыромятной кожи укрывали эти гнёзда от речной сырости, а внутри всё было густо забито смесью свиного сала, дёгтя и толчёного в пыль древесного угля. Вал вращался в этой смазке плавно, издавая лишь сытое, глухое чавканье.

Я шагнул под крышу правого, большего насада, где сумрак разгонялся светом из широких проёмов.

Здесь медленное, непреодолимое вращение речного исполина должно было переходить в быструю работу. На дубовом валу возвышалось огромное цевочное колесо. Его зубья, вырезанные из твёрдого граба, сейчас мерно и вхолостую проплывали в полумраке.

Рядом, на длинном кованом валу, покоился малый зубчатый барабан — баклуша. Реку нельзя остановить окриком, когда мастерам требуется роздых или починка станка, и для того здесь был устроен механизм, доселе на Руси невиданный. Баклуша стояла неподвижно, будучи сдвинутой в сторону по гранёному участку железного вала, не касаясь зубьев большого колеса. Её удерживала мощная бронзовая вилка, соединённая с исполинским, окованным железом дубовым рычагом, что торчал прямо из дощатого пола.

— Накидывай! — негромко, но властно скомандовал я.

Один из мастеров, напружинив спину, навалился на рычаг всем весом. Бронзовая вилка со скрипом толкнула баклушу вдоль гранёной оси. Грабовые зубья с громким, хищным лязгом вошли в зацепление. Механизм вздрогнул, глухо застонал, и кованый вал стремительно ожил, бешено набирая обороты. Теперь большое колесо делало один неспешный оборот, а баклуша, передавая возросшую силу дальше, успевала провернуться шесть раз.

Я проследил взглядом за вращающимся валом. Толстый, лоснящийся от смазки, он уходил на берег, исчезая в сумраке длинных, наспех сколоченных цехов. Там, за этой стеной, украденная у реки первобытная мощь должна была вдохнуть жизнь в механизмы.

И их час уже настал.