Из самого центра земли, словно колонна древнего храма, поднимался колоссальный, вертикально установленный дубовый столб толщиной в сантиметров сорок. Комлевой, высушенный дуб. На высоте двух метров от земли к нему, подобно гигантскому деревянному зонту, намертво крепилось большое цевочное колесо. Его размах потрясал воображение человека шестнадцатого века — четыре с половиной метра в диаметре это немало даже в иные времена.

Я подошёл вплотную к деревянному колоссу.

— Сказывай, Тишка. Всё ли по чертежам моим, до последней зарубки учинено?

Тихон подоспел следом, с благоговейной гордостью поглаживая ладонью отполированное дерево центрального вертикального столба.

— Всё сотворено, государь-батюшка, черта в черту, как по-писаному! Столб сей осевой в основании своём кованым стальным штырём венчан, дабы не щепился. Опирается же штырь тот в чашу чугунную, по слову твоему отлитую. Чаша же та в камень-основание на полторы меры* вглубь вмурована! И залили мы её всклянь салом свиным, с дёгтем вперемешку вытопленным. Крутится столб сий, аки по гладкому льду, без единого скрипа да натуги.

Я придирчиво осмотрел конструкцию снизу. Подшипник скольжения был сделан примитивно, но на века. Для низкооборотистых тяжеловесных механизмов, не ведающих сумасшедших центробежных сил, густая смесь животного сала с дегтем — идеальная, выверенная веками смазка, не вымываемая влагой и не коксующаяся от трения.

Убедившись в прочности основания, я задрал голову, переводя взгляд выше, на исполинское зубчатое колесо, нависающее над нашими головами плотной деревянной тучей.

— Из коего древа зубья тяговые резаны? И счетом их колико? — спросил я, при этом не поленившись начать считать их лично.

— Из граба комлевого тесаны, государь! Тверже того древа во всей Москве ныне не сыскать. Лучшие топоры об него притупили, клинья изломали, покуда тесали да в размер выгоняли! А числом их ровно семьдесят два. Как на чертеже и наказано было. Вколочены в обод намертво, насвозь пробиты да дубовыми клиньями расклинены! Вовек не вырвет!

— Добро, — коротко кивнул я, перепроверив слова старосты плотников, и направился к самому краю утоптанного манежа, туда, где мощные зубья большого колеса входили в тесное зацепление с исполнительным механизмом.

Здесь, надёжно закреплённый в мощных, перекрещенных деревянных станинах, прорубаясь сквозь бревенчатую стену, тянулся внутрь кузницы толстый горизонтальный вал. На самом конце этого вала, прямо под убийственным давлением зубьев колеса, была ювелирно насажена «баклуша» — малая зубчатая шестерня.

Я повернулся к остальным сопровождающим, которые с приоткрытыми ртами, забыв обо всём, разглядывали переплетение дерева и железа.

— Вникайте в цифирь и уряд[5], ибо таких рядов нам надобно сотни и сотни, — сказал я, указывая на зубчатую передачу. — Вол для урядника[6] есть главный помощник. Одно лишь худо: скотина сия упряма, хоть силой и велика, да зело тихоходна. Тяжек у быка шаг, оттого и скорость его — менее меры в миг[7]. На круге сём манежном, обойдя его весь по краю, две пары волов учинят едва ли полтора оборота за резу[8]. Скорость ничтожная.

Я обвёл взглядом свиту, слушающею меня, как заворожённого.

— Ежели силу от того столпа вращающегося напрямую взять да в кузню завести, то меха наши печные воздыхать станут реже, нежели старец на одре смертном. А молот будет ударять дважды за резу всего. Этак крица льдом изойдёт, покуда из неё шлак выбьешь.

Те кто понимал в этом, тут же согласно закивали.

— Зрите же на шестерню малую, на баклушу сию, — я постучал пальцем по брусу, прижимающему вал. — Колико в ней зубьев посажено?

— Дюжина, государь. Ровно два-на-десять шипов грабовых сосчитал, — быстро ответил один из дьяков Строгонова.

— Истинно. В колесе большом — семьдесят два зуба. В малом же — два-на-десять. Поделим большее на малое, и каков будет ответ? Уряд передачи. Один к шести.

Я увидел, как в их глазах забрезжило понимание. Искусство умножения скорости за счёт диаметров шестерён на Руси применялось на ветряных и водяных мельницах, но здесь, в металлургии, осознанное, математически рассчитанное применение всё ещё казалось им свежим и новаторским решением.

— Сие означает, что покуда волы на дворе, пыхтя да копытами переступая, сотворят единый оборот, сей вал в кузне провернётся шесть крат! И скорость его вращения там, где куют металл, будет без малого десять оборотов за резу. Мы медленную мощь скотью обращаем в яростную быстроту.

— Чудны дела твои, Господи… — потрясённо прошептал один из целовальников, благоговейно смотря на баклушу.

— То не Господни дела, но разум человечий, Им же в угоду дарованный, — холодно осадил я мистицизм ключника. — Однако есть в ряде сём часть малая, без коей вся хитрость наша в щепу разлетится. Зрите семо. Со вниманием.

Я подвёл их к самому неприметному узлу манежа. К тому месту, где короткий участок горизонтального вала от баклуши стыковался с длинным основным валом, уходящим сквозь стену в кузню. Оба массивных бревна были стянуты мощной кованной муфтой-трубой. А насквозь через эту муфту и оба деревянных вала был туго вбит… простой деревянный колышек.

— Игнашка. Ты кузнечным делом ведаешь, труды их знаешь. Поведай же, что станется с рядом сим, ежели подмастерье зазевается? Ежели крицу под бойком перекосит, али, паче того, тяжкий нос молота накрепко заклинит о споможник[9]? Что тогда?

Ключник побледнел, воочию представив картину катастрофы.

— Быть беде неминучей, государь… Молот встанет колом. Кулак железный на валу упрётся в хвост накрепко. Вал застопорится в мгновенье ока. А волы-то во дворе, скотина несмышлёная! Они-бо в новых ярмах лбами со всей своей силищей напирать будут! Разнесёт всё к бесовой матери! Шестерни в муку измолотит, столб срединный с корнем вывернет, крышу повалит, все труды многодневные прахом пойдут! Спасайся кто может!

— Истинно так, Игнашка. Коли не усмотреть, мощь сия необузданная сама себя и пожрёт, разорвав всё в щепы. Но зри семо, на муфту сию кованую. Что удерживает два вала воедино, не давая им провернуться?

— Колышек, вестимо… древяной, гладкий. Сосновый, почитай? В три зерномеры не боле, — неуверенно проговорил он, приглядываясь. — Странно и зело боязно сие, государь. В узле таковом, где сотни тыщевесов силы обращаются, надобно штырь кованый, в два перста толщиной, вколачивать! Дабы валы вовек не расцепились

— Дабы штырь твой передал удар гибельный обратно на шестерни и в прах их измолотил? Никак нет, Игнашка. В сём и сокрыта главная и самая лютая хитрость ряда сего. Чека срезная. Охранитель последней надежды.

Я дотронулся побелевшим пальцем до простого соснового цилиндрика, торчащего из металла.

— Вытесан он из сосны мягкой. При работе мирной, егда меха дышат, а молот бьёт справно, крепости сосны сей в аккурат достанет, дабы удержать ворот и передавать силу. Но… — я поднял палец кверху, — аще молот поймает «клина», и вал в кузне вмиг застопорится, напряжение на ворот возрастёт десятикратно. И что же станется? Рванут ли волы упряжь свою?

Свита молчала, боясь дышать.

— Никак нет. Взамен того, вот сей сосновый колышек со треском сухим и громким срежет муфтою кованой, аки клинком! В единый миг! Лопнет сосна. Вал первый, что от волов крутится, от бремени освободится и станет вращаться вольно, вхолостую внутри трубы. Волы и шагу не убавят, пойдут далее по кругу, беды не чуя и не ломая выи свои. Вал же долгий, с молотом заклинившим, — встанет намертво.

Я усмехнулся, глядя на ошарашенные лица.

— И всё тут! Ни единого ремня рваного. Ни единого зуба на шестерне ломаного. Мастер лишь сплюнет в сердцах, возьмёт клещи, поправит крицу застрявшую, выбьет выколоткой остатки чеки срезанной и в двадцать мгновений вобьёт в гнездо новую, загодя вытесанную сосновую палочку. Мы уберегли сердце машины железной щепкою сосновой, ценою в грош! Часть, что нарочито слабой сотворена, дабы сломиться во спасение целого.

В манеже повисла гробовая тишина. Лишь откуда-то с реки доносился монотонный плеск воды. Дьяки, князь, ключники… все они смотрели на меня не как на земного правителя, изрекающего указы. Они смотрели как на человека, познавшего тайны строения мироздания.

— Ступайте за мною внутрь, — я развернулся и решительно шагнул в тёмный зев недостроенной кузницы, следуя вдоль массивного трансмиссионного вала. За мной гуськом, стараясь ступать почтительно и бесшумно, потянулась вся делегация.

Внутри кузни было сумрачно, пахло свежей смолистой стружкой, раскалённым железом и вонючим рыбьим жиром. Вдоль внешней стены, прямо под вращающимся толстым валом, стояли три исполинских, клиновидных кузнечных меха, каждый длиной в добрую сажень. Их тяжёлые деревянные створки были раскрыты, а толстая бычья кожа, соединяющая доски, натянута и лоснилась от пропитки.

— Игнашка, — я повернулся к замершему ключнику. — Поведай мне пред князем и прочими. В чём главная немощь сыродутных горнов, на коих люди твои трудятся, егда железо в лесах варите? Отчего же выход столь мал, а крицы выходят студены, ноздреваты да с камнем вперемешку?

Игнат откашлялся, польщённый тем, что государь, в который раз, спрашивает его о делах, выделяя среди прочих.

— Ведомо отчего, государь. Печь-кормилица наша дышать должна бы ровно, аки зверь живой. Мужики-то ведь меха руками да ногами на доски топчут: как нажмёшь всем весом — ветер лютый пойдёт в фурму, а как отпустишь, дабы мех духу свежего набрал — так ветер в печи и стихнет. И в ту самую тишь дух студеный с улицы сквозь колошник в нутро горна и тянет, отчего жар печной вмиг падает. Уголь зазря прогорает, а железо стынет и козлится. Не успевает свариться в слезу.

— Воистину в самую суть зришь, хвалю, — одобрительно кивнул я. Физика горения была проста: угарный газ, тот самый агент, что вытягивал кислород из оксида железа, образовывался лишь при постоянном, мощном избытке кислорода и колоссальной температуре. Малейшая пауза, глоток холодного воздуха — и реакция восстановления обрывалась. — Дуновение ветра не должно прерываться ни на миг единый. В печи надобна буря беспрестанная, воющая гулом!

Я уверенно указал на горизонтальный вал, нависающий над мехами. Кузнецы князя изрядно попотели над ним, выковывая нужную мне геометрию. На толстом деревянном бревне были намертво насажены три стальных, изогнутых колена — кривошипа. От каждого кривошипа вниз уходил прочный дубовый шатун-тяга, подвижно соединённый с нижней доской соответствующего меха.

— Воззрите же и узрите силу геометрии! — мой голос прокатился под бревенчатой крышей. — Колена сии железные на валу укреплены не как Бог на душу положит. Разведены они звездою! Меж каждым из них — треть верного круга.

Я видел, как люди принялись щуриться в полумраке, пытаясь сопоставить мои слова с тем, что видели.

— Помыслите же: егда вал сей в быстрое вращение придёт, что содеяться должно? В любой наималейший миг, покамест один мех до предела сжат и с шипением яростным всю мощь свою ветряную в топку извергает, второй уж полпути вниз прошёл, сжимаясь и воздух продавливая. Третий же в тот же самый миг пасть свою разверзает во всю ширь, жадно заглатывая свежий воздух из кузни! И в нашей общей медной трубе, что дыхание их воедино соберёт да в горн поведёт, не будет ни мига промедления! Лишь ровный, гудящий, подобный урагану поток! Без трепыханий и рывков. Уголь в печи вспыхнет и будет сиять белым, нестерпимым для глаза светом, аки солнце в ясный полдень!

— Боже правый… воистину буря неуёмная… — потрясённо прошептал кто-то. Видимо он представил, какую чудовищную температуру можно будет нагнать в замкнутом горне таким дьявольским ветродуем. Железо начнёт плавиться, как воск.

— А с кожей-то как быть, государь? — Тут же спросил Игнат, порадовав меня. — Она ведь от жара да от натуги таковой денно и нощно в три дня рассохнется, трещинами пойдёт, да ветер наружу травить примется!

— Кожу сию обработали, как мною наказано было? — я взглянул на Тихона.

— Так и есть, государь-батюшка! Люди твои измаялись донельзя! В чанах с кипятком ворвань смрадную варили — жир рыбий, да воску пчелиного туда же щедро клали для вязкости. И в том вареве горячем кожи бычьи толстые трое суток мочили, покуда те насквозь зельем не пропитались. Дух ныне в кузне такой, что святых вон носи, зато кожа стала туга, словно пузо сытое! Вода с неё скатывается, не гниёт она и не сохнет даже в самую сушь!

— То не смрад, Тишка. Так пахнут великие свершения, — поправил я многословного артельного. Гидро- и аэро-изоляция сыромятной кожи ворванью с добавлением воска — надёжная технология, дожившая до изобретения синтетики. Эти меха, дублёные рыбьим жиром, прослужат годы, не пропустив ни молекулы сжатого воздуха сквозь поры.

Я подошёл вплотную к среднему гигантскому меху и пнул сапожком его нижнюю, массивную дубовую доску.

— А затворы нутряные? По моему ли чертежу сотворены? — бросил я короткий вопрос.

— «Мудрёные лепестки», как твоя милость их нарекла, государь, — вновь закивал Тихон, радуясь, что сделал всё без изъяна. — В доске нижней, что ходуном ходит, два оконца долотами прорубили. А изнутри, с тылу, прикрыли их лоскутами кожи, самой мягкой да толстой. Прибили гвоздями токмо за край верхний, дабы висели вольно. Коли шатун мех долу тянет, нутро его ширится, пустеет, а воздух из кузни тем же часом внутрь всасывается, кожаный язык отворяя! Оконце настежь — и мех вмиг полон духу! А как шатун доску ввысь толкнёт да мех сожмёт — воздух внутри сгущается, давит на лепесток со страшной мощью, намертво припечатывая кожу к древу да щель затыкая! Ходу назад ветру нет и не предвидится, путь ему токмо один — в сопло печное! И ни единой пружины железной, ни тяги хитрой не надобно! Завсегда само всё отпирает и наглухо запирает ветром!

Дьяки, князь и ключники слушали кузнеца с распахнутыми ртами. Простейший обратный лепестковый клапан, работающий на разнице давлений, в шестнадцатом веке казался им вершиной недостижимого колдовства. Физика вакуума и избыточного давления, работающая автоматически, без человеческого крика и дёрганья за верёвки, с треском ломала их привычные шаблоны.

— Добро. Сие есть непрестанное дыхание огня, — оборвал я их восторженные перешёптывания и зашагал вдоль трансмиссионного вала дальше, в самую глубокую, затенённую часть кузницы.

Здесь, на исполинской, врытой в землю на два метра деревянной раме, был смонтирован механизм, от одного угрюмого вида которого неискушённого человека бросало в холодную дрожь.

Это был хвостовой рычажный молот.

Массивная стальная чушка — тяжеленный боёк весом шестьдесят килограмм — была насажена на конец кряжистого дубового рычага-ратовища, обхваченного стальными кольцами. Этот тяжёлый брус покоился на центральной горизонтальной оси, закреплённой в станинах, так что тяжёлый кованый «нос» молота мог взлетать к стропилам крыши и падать вниз, подобно гигантским разрушительным качелям.

Но самое интересное располагалось с другой стороны оси вращения — там, где брус выдавался назад, образуя длинный, окованный стальной полосой «хвост».

Именно прямо над этим хвостом вращался наш главный, разогнанный шестернями горизонтальный вал.

Ключник Яков, напряжённо вглядываясь в хитросплетение дерева и металла, нахмурил кустистые брови в мучительном недоумении. Человек, всю жизнь ведавший амбарами, сейчас отчаянно пытался постичь мой инженерный замысел. Он сделал несмелый шаг вперёд.

— Государь великий… дозволь слово глупое молвить, — он почтительно, до хруста в пояснице склонился. — А где ж… шестерни? Иные, дабы молоту сему прыти придать?

— И на что ж они тебе понадобились, ключник? — я чуть приподнял бровь, внутренне наслаждаясь моментом лекционно-технической истины.

— Помилуй, государь-батюшка! — Яков всплеснул мозолистыми руками. — Ты ж сам давеча изволил мудро ректи: вал сей от волов кружится десять раз за единую резу. Стало быть, ежели кулак один на валу сём поставить, молот пудовый ударит ровно десять раз за резу. Токмо раз в шесть долгих счётов! Коли кузнецы вынут крицу багровую, горячую, на наковальню выложат, да станут бить её так редко, с промедлением — она ж охолонет в мёртвый камень, покуда шлак из неё выбьют да соки выдавят! Железо не сварится в единый ком, а паскудно растрескается под бойком! Надобен второй ворот, да шестерни новые, зубчатые, дабы вал молота крутился шибко, аки веретено у пряхи! Дабы ковал часто!

Среди свиты пронёсся согласный, одобрительный шепоток. Яков изложил средневековую логику механизации безупречно. Скорость вращения нужна для частоты ударов.

Я краешком губ улыбнулся. Улыбка вышла кривой и жутковатой на моём всё ещё исхудавшем, мальчишеском лице, но в ней сквозило одобрение тому, что он перестал бояться спрашивать непонятное вопросы.

— Заруби себе на носу, Яков, — произнёс я тихо, но так, что все разом замолчали. — Всякая лишняя шестерня из дерева в снасти тягловой — есть потеря силы кровная. Есть скрип лютый, трение неистовое, щепки, летящие во все стороны, и лишние вёдра дёгтя на смазку каждодень. Паче того, зубья малой шестерни, вращающей вал молота, при каждом падении бойка будут ловить удар обратный, жесточайший. Их сорвёт, вырвет с корнем в первый же час ковки. Приумножение скорости здесь, на стане ударном — зло неминучее.

Я подошёл вплотную к валу, высоко возвышающемуся над расплющенным хвостом молота, и звонко, по-хозяйски похлопал ладонью по массивному, намертво насаженному на ось круглому дубовому барабану.

— Не резвость вала мне надобна, Яшка, — молвил я. — Но частота ударов неумолимая. Зри на сей барабан. Внимательно зри.

— Колико клыков в нём вбито? Сочти вслух! — велел я.

— Един… два… три… — Яков водил узловатым пальцем по воздуху, — шесть! Ровно шесть железных клыков выставлено, государь!

— Счёт, Яшка, есть наука простая да спасительная. Вал наш долгий, баклушей на улице подстёгнутый, десять оборотов в резу свершает без перемены. На нём едино сидит барабан. А в нём — шесть кулаков. Десятью шесть — шестьдесят и будет. Уразумел? Что ни миг, единый из кулаков сих со страшной силой на окованный хвост молота давит. Хвост идёт долу. А тяжкий, железный нос взлетает к самой крыше. Затем кулак срывается с хвоста… и вся тягость обрушивается на крицу долу со всей мощью, коей земля к себе тянет! Шестьдесят страшных, сокрушительных ударов в резу! Что ни миг — то бум!

Я сжал кулак.

— И удар выходит мерный, ровный, убийственно-сокрушительный. За сорок таких ударов мастер выжмет из губки-крицы весь шлак, покуда она в клещах белым слепящим калением сияет! Сварится она в плотный укладный слиток, и потемнеть не поспеет! И для сей дивной прыти — ни единой лишней, хлипкой шестерни из дерева! Одна лишь чистая, неодолимая мощь.

Свита благоговейно и сдавленно молчала, осмысливая смертоносное изящество и простоту этой механики. Даже боярин Шигона смотрел на молот с благоговением.

Но я ещё не закончил свой урок. Я шагнул чуть в сторону от кривошипов кулачкового барабана и указал тонким пальцем на ещё одно массивное, откровенно пугающее сооружение, насаженное на тот же самый горизонтальный вал в нескольких ступнях в стороне от молота.