Мы подошли к исполинскому, невероятных размеров дубовому колесу, в три метра диаметром, почти достающее до самой земли. По его внешнему ободу, намертво стянутому тремя кованными бандажами, были в специальные, глубоко прорезанные пазы плотно вложены и прикручены десятками длинных болтов грубо тёсаные булыжники и тяжёлые, отлитые из чернового свинца, бруски-пластины. Вся эта жуткая вращающаяся махина весила никак не меньше полутонны.

— Что за колесо-зверь пред нами, государь-батюшка? — осмелился подать голос Игнат, которого перспектива стоять рядом с этой штукой явно не радовала. — Жернов ли мельничный приладили? К чему он в кузне нашей, нешто зерно молоть помышляем, покуда железо стынет?

— Се, Игнате, — я мрачно усмехнулся, глядя на его растерянное лицо, — есть спасение наше. Спасение выям воловьим да жизнь зубьям деревянным во всём ряде. А имя ему — Маховик.

Я обвёл притихших спутников долгим, внимательным взглядом, стараясь подобрать наиболее яркие и понятные для их неискушённого века слова.

— Рассудите сами. Егда кулак железный на барабане на хвост молота давит, дабы разом поднять в воздух его великую тяжесть, на вал ложится натуга внезапная, превеликая. В тот самый миг волам на приводе надобно бы рвануть из последних сил, дабы провернуть вал и одолеть тяжесть бойка. А коли молот сорвался и пал на наковальню — натуги нет вовсе, и вал вращается впустую. А волы бы шли жуткими рывками. То упрутся, аж жилы трещат да сбруя лопается, то провалятся в пустоту. Час-другой такой работы, и волы падут замертво, а шестерни в приводе обратятся в щепу, и весь стан сей с грохотом развалится!

Я похлопал по грязному, тяжёлому свинцовому ободу чудовищного маховика. Раздался глухой, зловещий стук.

— Сие же колесо свинцовое ту хворобу исцелит и привод спасёт. По вашей команде волы начнут вращать вал вхолостую. Молот покуда висит недвижим, отведённый подпоркой. И вал станет разгоняться, а с ним и маховик сей наберёт скорость великую. Он вберёт в себя силу незримую, мощь тяжести своей огромной. Закружится, аки юла, беззвучно копя в себе силу.

Я раскинул руки, отступив на шаг, обрисовывая картину словами и жестами.

— И вот кузнец кладёт крицу. Помощник дёргает за выжим, и хвост молота попадает под кулаки барабана. Бах! Кулак бьёт по хвосту. Но силу, дабы резко поднять молот, вал черпает не у волов! Он мгновенно забирает её у сего бешено вращающегося колеса! Маховик сей столь тяжек и быстр, что легко отдаёт малую толику своей силы на подъём бойка, лишь самую малость, глазу незаметно, замедлив свой бег. Волы же под ярмом и не почуют того удара, той натуги внезапной. А ведаете ли, почему?

Они молча таращились на меня, боясь моргнуть.

— Ведь дело их отныне — лишь знай себе переступать ногами, ровно да тяжело, монотонно питая силою колесо сие тяжкое, по капле восполняя то, что маховик порывисто отдал молоту при ударе. Не будет боле рывков на шеи! Не будет падежа скота. Не будет в щепу сломанных дубовых зубьев на шестернях. Лишь ровная, гладкая, необоримая мощь тяжести и скорости.

И снова в полумраке кузницы повисла потрясённая тишина, нарушаемая лишь гулом реки за стеной. Игнат смотрел на свинцовое колесо так, словно перед ним распахнулись врата в райскую кузню, понимая, что погонщикам не придётся выкидывать и забивать насмерть загоняемых ломовых животных каждую рабочую неделю.

Присутствующие судорожно сглатывали. Они не просто слушали мои слова. Они проникались тем фактом, что Владимирское княжество, под руководством такого государя, в считанные годы шагнёт в невообразимое будущее. Я же лишь глубоко вдохнул едкий запах грядущей индустрии. Первая кость стального скелета империи была собрана и готова к работе.

— Великий государь… — прервал благоговейную тишину голос Игната. Он смотрел на исполинский механизм рычажного молота округлившимися глазами, явно примеряя его мощь к своему делу. — Молот сей, с маховиком чудодейственным… умом воистину не объять. Да токмо со скольких же криц мы стан сей прокормим? Ведь дабы он без толку не махал, надобно с десяток печурок в час ладить!

— На что же столько печурок надобно? — спросил я его приглашающим тоном, чтобы он развил свою мысль.

— Ведомо тебе, государь-батюшка, как ныне куют: слепили из глины шаткую домницу величиной с бочонок добрый, дров навалили, мехами поскрипели… Полпуда железа кое-как наварили, а чтоб достать его — печь в щебень разбивают деревянными колотушками. И новую лепи, день сохни, день пали! Так оно испокон веков заведено. Да откуда ж железа-то столько взять, чтоб маховик твой не впустую вертелся?

Так рассуждали все мастера этого неповоротливого времени, для которых металл был редким, почти магическим даром скудной земли.

— Игнашка… Домницы, говоришь? Разбивать колотушками? — я покачал головой, глядя на него. — Всякая глиняная печь, что мастера лепят и рушат ради куска железа — есть страшный сон для хозяина рачительного, чудовищное разбазаривание! Дров, угля, труда людского и времени, коего нам в обрез!

С этими словами я резко развернулся на каблуках сапог, шагнул во двор, за пределы навеса. Солнце ударило в глаза, ослепляя после кузнечного полумрака. Свита, переглянувшись, поспешила следом, вытекая из сумрака подобно стайке испуганных перепёлок.

В десяти метрах, на специально расчищенной, идеально ровной площадке, устланной крупным речным песком, возвышалось то, ради чего были стянуты лучшие Кремлёвские каменщики. Здесь правда не было артелей с Китай-городской стены, у тех свои задачи, не менее важны для будущего Державы.

Земля у берега Неглинки гудела от тяжёлого, размеренного труда десятков людей, усердно вгрызавшихся в сырую глину. На фоне суетящейся вокруг стройки, словно идол языческого божества огня, возвышался каменный колосс.

— Зрите, — я резко вскинул руку, указывая на монумент. — Печь сия — не горшок глиняный, что бьют поутру бабы от неумения. Сие есть истинная крепость для негасимого огня. Стены её в три меры выложены из дикого гранита и обожжённого красного кирпича не токмо ради красоты и пущей прочности.

Монументальное сооружение впечатляло. Это была не времянка. Это был настоящий европейский «штюкофен» — капитальная непрерывная печь, грубо перекроенная и адаптированная мной под сырьевые реалии Руси шестнадцатого века. Она возвышалась над суетящимися каменщиками, что выкладывали площадку и дорогу до кузни, как неприступный донжон, широкая в основании и сужающаяся к квадратному отверстию на самом верху — колошнику.

— Государь-батюшка, не вели казнить, но дозволь слово молвить, — высказался Игнат, поскрёбывая в бороде. — К чему нам эдакая каменная толща? Ежели нутро её до должного каления доводить, так углей древесных вовек не напастись! Покуда камень сей стылый жар в себя примет, и троими-то мехами трое суток дуть впустую придётся!

Несмотря на недопустимую дерзость тона, я улыбнулся, оценив профессиональный, правильный, но абсолютно безнадёжный, ограниченный старыми категориями подход мастера.

— Истинно глаголешь, Игнашка. Прав ты в одном. Дабы распалить её нутро с мертвенного холода до белого каления, сожжём мы и впрямь гору угля драгоценного. Но хитрость-то великая в том… — я сделал обличительную паузу, понизив голос так, что свита невольно подалась вперёд. — Хитрость в том, что стынуть печь сия боле не станет! Ни завтра, ни через седмицу, ни через месяц! Сей толстый, грузный камень, вобрав в себя жар великий от первого пламени, станет его неугасимым хранителем. Камень жар пьёт жадно и в себе держит накрепко, аки скряга ефимку.

Они переглянулись, силясь осмыслить масштаб бесперебойного процесса.

— В чём же беда твоего дела? — я ткнул пальцем в сторону Игната. — Сам же и сказывал: для каждой плавки малой надобно новую печурку из глины речной лепить, на солнцепеке сушить да уголь в ней жечь без счёта токмо на то, дабы стенки её стылые прогреть. Выварить крицу малую, а после разломать печурку в пыль! Сия же каменная громада будет трудиться денно и нощно, пожирая руду и рыгая железом, покуда самоё нутро её в песок не истлеет от времени. Мы станем плавить одну только руду, а не стены.

Я подошёл вплотную к монументальной постройке. Совсем недавно ей стянули наружный прямоугольный контур мощными, коваными обручами шириной в две ладони.

— Княже, кузнецам твоим был мой строгий наказ: стягивать обручи сии токмо нагорячо. Али докрасна калили их?

— В точности, как велено, государь! — тут же отчитался Щетинин. — В кузне добела калили, клещами несли, стягивали и клинья били внатяг, покуда железо огнём дышало!

— Добро. Ибо знай: едва распалим нутро до белого каления, камень сей от нестерпимого жара также дышать начнёт, пучить его во все стороны станет. Не будь сих железных поясов, печь от натуги внутренней надвое треснет и обрушится мастерам на головы.

— Уж стянули, почитай, мёртвой хваткой, не лопнет, батюшка! — поспешно заверил князь, но тут же с беспокойством добавил: — А нутро-то как же? Ведь дикий камень вкупе с кирпичом красным прогорит от адского пламени, что три твоих меха вздуют. В неделю сроку в песок жжёный обратится, и осядут стены!

— Оттого и не обратится, что камень от огненной ярости укроет панцирь особый, — я плавно обернулся к старшему ключнику, что переминался у меня за спиной. — Яков! Всё ли справили в точности, как мною наказано было? Заготовили ли порошок?

Яков, обмякнув от облегчения, что вопрос не сулит плахи, торопливо, почти исступлённо закивал. Он указал широким жестом руки на длинные деревянные корыта неподалёку. Там, по колено в густой, серо-жёлтой вязкой грязи, несколько дюжих холопов с остервенением месили босыми ногами плотную массу, похожую на цемент.

— Сладили, великий государь! Сладили, не извольте сумлеваться! По твоему наущению: взяли глины лучшей, огнеупорной, жирной, из Гжельских краёв. Да измололи в муку мелкую старых, калёных кирпичей печных да черепков глиняных, что в брак пошли! Смесили ту крошку жжёную с глиной сырой в долях тобою указанных, воды в меру подлили…

— Имя сей смеси, Яков, — шамот, — перебил я его, чеканя непривычное их уху слово, намертво закрепляя технический термин в их сознании. — Памятуйте все: шамот. Глина сырая, ежели её единую в печь бросить, от жара великого вмиг ссохнется в камень, влагу отдаст и сетью глубоких трещин изойдёт. Оттого и осыплется печь. Крошка же обожжённая — отощителем её наречём — прошла уже крещение огнём, посему не усыхает. Она свяжет мягкую глину намертво, станет ей костяком и лопнуть не позволит.

Я указал рукой внутрь колошника.

— Сим вязким шамотом каменщики днесь изнутри печь обмажут, затирая стены в локоть толщиною. От самого пода каменного до самого колошника верхнего. И как шамот тот закалится от первого нашего огня, обратится он в броню единую. Коя выдержит любой, даже самый адский жар от мехов.

Затем, не давая свите опомниться, я спустился по неровным сухим комьям земли на самый нижний уровень, к широкому, мощному подножию печи.

Здесь, на уровне земли, в толстенной каменной стене-основании зияла огромная, просторная, выложенная правильной аркой прореха. Широкий портал открывал прямой и беспрепятственный вид на идеально ровный, бережно выстланный огнеупорной лещадью и замазанный шамотом толстый под печи.

Свита, спустившаяся следом, замерла за моей спиной в молчании, ожидая моей лекции по устройству печи. Для них она была горшком. В ней должна быть крохотная дырочка для мехов и летка для шлака снизу. А тут — зияющая пещера. Я видел краем глаза, как суровые бородатые мужики переглядываются, не в силах постичь увиденное архитектурное кощунство.

— Государь-милостивец… — робко, с запинкою начал Тихон. — Прореха сия в стене зело велика. В неё и телега пройдёт, не потеснившись! Како же жар печной внутри блюсти? Аль заслон какой железный на петлях могучих приладить? Так ведь оплавится он от бури твоей огненной, потечёт, аки воск! А ежели не затворить наглухо — так весь жар великий вон изойдёт, да уголь с рудою под ноги просыплются! Какая ж то печь?

— Сие, Тишка, не прореха. Сие и есть главный замысел мой, ради коего мы здесь и собрались, — я удовлетворённо похлопал ладонью по гладкому, аккуратно выложенному каменному краю высокой арки. — Выломная грудь. Арка рабочая. Отныне не станем мы ломать да крушить печь капитальную, дабы извлечь из жаркого нутра её крицу выстраданную. Ломать будем лишь стену временную, легковесную.

Я к ним лицом, мой детский голос звучал с силой взмудрённого годами мудреца.

— Егда в печь сию станете слоями уголь да руду класть, арку сию не заслоном кованым затворять будете. Заложите её кирпичом сырцовым, что на солнце сушён, да огня не ведал! И не на раствор известковый класть, что камня крепче, а на глину тощую, с песком вперемешку. И так слепите стену хлипкую, ненадёжную, во всю вышину проёма сего. В стену ту и фурму медную тяжёлую вмажете, что от мехов наших дух огненный понесёт. А пониже фурмы — окошко малое для схода шлака учините, да пробкою глиняной его и заткнёте…

Я сделал плавный шаг к арке, обрисовывая руками перед их лицами грядущий процесс плавки, вписывая им технологическую инструкцию прямо в подкорку.

— И вот, когда плавка многодневная к концу подойдёт, а железо на дне самом, на поду возвышенном, в губку тяжкую спечётся… что тогда? Мужи дюжие ломы стальные, тяжеленные, берут, размахнутся, да со всей мочи богатырской ударят в заплатку ту сырцовую! Глина тощая от ударов тех вмиг прахом рассыплется, стена же временная и хлипкая с грохотом наружу рухнет, печи нимало не повредив! И что же мы узрим? Арка отворена настежь! Жерло свободно! Берёте клещи железные, длиннющие, что на цепях с той стрелы поворотной свисают, — тут я указал им рукой на необычный для этих времён механизм, стоящий к тому же на рельсах из дуба, — заводите внутрь… цепляете крицу раскалённую — и рывком, всем весом навалившись, выволакиваете её на свет божий! Стены печи — целехоньки, свод нерушим, а под огнеупорный из лещади — вовсе цел!

— Батюшки-светы! Угодники праведные! Так ведь сие означает… что покуда мы заплатку новую сырцовую ладить станем, нутро-то печное, шамотное, огненным заревом полыхать не перестанет! Не выстудится до ледяного хлада!

— Воистину так! Верно разумеешь, княже! — с торжествующей улыбкой подтвердил я, вонзив в него одобрительный взгляд. Энергетика процесса уже витала в воздухе. — Мастера клещами крицу выхватят, лики свои загодя мокрыми тряпицами плотно укрыв от нестерпимого жара, и без промедления повезут её по путям дубовым под кузнечный молот. А прочие, доколе нутро печи белым калением пышет да светится… заложат арку новой кладкой из сырца! Щели глиной промажут, фурму медную водрузят на место и тотчас же всыплют в колошник верхний новый уголь ломкий да руду новую отборную! На самые горячие стены! Розжиг долгий отныне не надобен! Вот он — горячий, безостановочный перезапуск

Я не сдержался и с громким, смачным хлопком ударил кулаком по раскрытой ладони. Звук получился резкий, хлёсткий, как щелчок пастушьего кнута, заставив собравшихся вздрогнуть. Эмоции, доселе кипевшие под спудом благоразумия, рвались наружу неудержимым потоком. Восторг первооткрывателя, пьянящее чувство превосходства над этим дремучим временем, азарт игрока, поставившего всё на одну карту, — всё смешалось в гремучий коктейль, что грозил разнести в клочья моё напускное самообладание. Я и не стал с этой бурей бороться.

Слишком часто и по долгу приходилось мне взнуздывать и осаживать это юношеское тело. Гормоны, бьющие мутным фонтаном, внезапные вспышки беспричинной ярости или, наоборот, приступы апатичной тоски — взрослый ум с трудом удерживал в узде эту буйную молодую плоть. Постоянное подавление естественных порывов — верный путь к тому, чтобы хрупкий психический фон пошёл трещинами. А потому в такие редкие мгновения, я сознательно отпускал вожжи. Позволял себе эту бурную жестикуляцию, этот горящий взгляд, эту страсть в голосе, выпуская пар, словно перегретый котёл. Это была необходимая мера, чтобы не перегореть и не сломаться под двойным гнётом — гнётом ответственности и чужого, мятежного организма.

— И так по неразрывному кругу, денно и нощно, без сна и роздыха печи, покуда шамот внутри не осыплется через месяц! Мы сбережём горы угля! Печь будет выплёвывать крицы одну за другой, словно баба блины печёт!

Потрясённая тишина была мне наилучшим и самым честным ответом. Для людей, чьи деды и прадеды выжигали леса, чтобы расплавить ничтожный комок болотной руды, осознали, что производительность тяжкого труда вырастет не в жалкие разы, а на немыслимые, неведомые ранее порядки.

Оставив их осмысливать революционный метод горячего цикла, я не стал терять времени. Развернувшись, я полез внутрь печи, чтобы лично всё осмотреть перед футеровкой, которая также пройдёт под моим надзором.