Впервые за долгое время водолазы взяли выходной. Решил отдохнуть и Кон Чхилнам. После обеда они с Тхэхо отправились на охоту. Прошел слух, что в окрестностях появились дикие кабаны. Охотники взяли ружье у недавно прибывшего на стройку врача-хирурга и отправились искать добычу.

— Не торопитесь, идите медленно, не то сразу устанете и вспотеете. А животные моментально почуют человеческий запах и тут же убегут, только мы их и видели, — говорил Тхэхо Кон Чхилнаму, поднимающемуся по горной тропе.

— Ха, вот еще… Что же нам теперь, идти черепашьим шагом, чтоб на подошвах волосы выросли?.. — отшучивался Кон Чхилнам.

В сущности, Кон Чхилнам не был большим любителем охоты и, откровенно говоря, мало что в ней понимал. Просто он поддался на уговоры Тхэхо — не хотелось обижать его отказом. Что же касается Тхэхо, то он был опытным охотником. Еще когда служил в армии, он любил побродить с ружьишком по лесу, и на его счету было немало убитых зверей. Старому рабочему оставалось только терпеливо выслушивать поучения бригадира.

Они остановились недалеко от гребня, где рос низкорослый кустарник и шелестела на ветру поникшая полынь. Нашли неглубокую яму и залегли. Отсюда хорошо просматривалось тропа, проложенная, как предполагал Тхэхо, дикими кабанами. Определив направление ветра, он улегся на черный валун, который едва выступал из земли, и, не спуская глаз с кабаньей троны, прошептал:

— Будьте внимательны, как только кабан покажется, стреляйте в голову!

Охотники ждали, затаив дыхание, но на тропе не было заметно никакого движения. Кон Чхилнаму надоело это молчаливое и напряженное ожидание.

— Получается, вроде как не мы охотимся за кабанами, а они берут нас измором.

Он вытащил сигареты. Заметив это, Тхэхо, не спуская глаз с кабаньей тропы, остановил старика:

— Нельзя. Животные немедленно почуют запах табачного дыма.

Кон Чхилнам с недовольным видом спрятал в карман коробку.

— Оказывается, охота не такое уж приятное развлечение: то, видите ли, охотнику нельзя потеть, а теперь даже и покурить не разрешается… Нет уж поистине занятие для бездельников!

Прошло еще время. Теперь и Тхэхо начал терять терпение.

— Черт побери! Появился бы хоть паршивенький медвежонок, — пробормотал он себе под нос, но Кон Чхилнам его услышал.

— Здесь водятся не только медведи, но и тигры. Говорят, в прошлом году, летом, в горном ущелье Сучхэгол встретились медведь и тигр. Началась такая схватка, что люди из ближайших деревень всю ночь слышали рев. На следующий день, когда все стихло, пошли посмотреть. Картина была страшная: деревья кругом искорежены, повалены. От медведя остались только голова да обглоданные кости. Видно, тот тигр и понятия не имел о восьми лакомствах…

— Что это за лакомства?

— Ты не знаешь, что такое восемь лакомств? — удивленно спросил Кон Чхилнам. — Сказывают, в старину, когда устраивали роскошные пиршества, на стол непременно подавали особо лакомые блюда, всего их было восемь: жаркое из ляжки медведя, заливное из хвостов карпа… Что же еще?.. А, паштет из кроличьей печенки, губы орангутанга, а остальное я уже забыл. В общем, придумывают люди всякие небылицы.

За разговором они не замечали, как идет время. Но вот Кон Чхилнам не выдержал, вскочил на ноги, уже: не заботясь об осторожности.

— У, негодное зверье! Только появитесь!..

Но вокруг было тихо. Казалось, что и эти неприветливые горы замерли в тишине.

— Ты когда-нибудь пробовал кровь дикого кабана? — ни с того ни сего спросил Кон Чхилнам.

— Кровь дикого кабана? Думаю, что такой случаи нам сегодня представится, — весело отозвался Тхэхо.

— Очень полезная штука. Выпьешь чашки две и сразу пьянеешь, но зато потом такая бодрость появляется, что даже холод не страшен. — Кон Чхилнам сплюнул.

Они снова замолчали. Кон Чхилнам вошел в кусты, раздвинув ветки руками, и тут же исчез из виду. Засада, в которой остался один Тхэхо, погрузилась в глубокую тишину. Пушистый снег, выпавший на днях, быстро растаял под горячими лучами солнца. Снег сверкал только высоко над грядами гор — на вершине Рёндусан. Издали она была похожа на огромную снежную насыпь, и ее холодный блеск напоминал о скором приближении морозов. Тхэхо подумал, что остались считанные дни до настоящих холодов. Скоро снежные сугробы погребут под собой и горы и леса. Порыв холодного ветра нарушил мирную тишину леса, в одно мгновение все пришло в движение, все изменилось вокруг. Тхэхо прислушивался затаив дыхание, ему казалось, что холодный зимний ветер должен разбудить кабанов и они непременно появятся на горной тропе. Но зверей он так и не дождался. Зычный голос Кон Чхилнама разнесся в горах:

— Тхэхо, иди сюда! Посмотри, что я нашел!

Тхэхо с грустью констатировал, что с охотой, видимо, уже покончено, перекинул ружье через плечо пошел к кустам, откуда раздавался голос Кон Чхилнама.

— Ты посмотри, что наделали наши кабанчики, они, видать, недавно были здесь!

Кабаны разворотили чей-то бурт с запасом картошки. Похозяйничали они основательно, ибо бурт был словно после налета воров. Но в яме оставалось еще несколько крупных клубней.

Тхэхо повесил ружье на сук и вместе с Кон Чхилнамом начал засыпать бурт.

— Нечего сказать, повезло. Хотели добыть кабанчика, а вместо этого пришлось заниматься уборкой объедков после этой скотины… — ворчал Кон Чхилнам, вытирая вымазанные землей руки.

Вдруг из кустарника выпорхнул фазан, он летел невысоко, шумно хлопая крыльями.

— Фазан! Фазан! — притоптывая на месте, закричал Кон Чхилнам.

Тхэхо мгновенно схватил ружье, перезарядил и, сдерживая учащенное дыхание, прицелился в летящую птицу. А фазан был на редкость крупный, в ярком оперении. Видимо, птица, которая жила вольно, не ведала страха и летела спокойно, издавая одной ей понятные звуки, не подозревая, что судьба ее уже предрешена.

Кон Чхилнам не сомневался, что добыча уже у них в руках, и лишь переводил напряженный взгляд с Тхэхо на фазана и обратно. Он ждал: вот-вот раздастся выстрел и на землю упадет подбитый фазан.

Но что это? Тхэхо, державший птицу на прицеле, вдруг опустил ружье.

Кон Чхилнам удивленно вытаращил глаза.

— Что с тобой?

Тхэхо не торопился с ответом, он медленно разряжал ружье и чему-то улыбался. Тем временем фазан летел в сторону южных гор и скоро исчез в густых лесных зарослях.

Кон Чхилнам был убежден, что Тхэхо не стал стрелять вовсе не потому, что боялся промахнуться. Но объяснить, почему тот так поступил, старый рабочий не мог, ибо ему самому было неведомо чувство жалости к животному, а именно это чувство заставило Тхэхо опустить ружье.

И, желая как-то оправдаться, Тхэхо сказал:

— Мы с вами пришли охотиться на кабанов. Так зачем же нам дичь? Лучше уж вернуться с пустыми руками, чем притащить одного фазана.

Старику было жаль упущенной добычи, но пришлось смириться. «Вот и пойми эту молодежь», — ворчал Кон Чхилнам, спускаясь вслед за Тхэхо с горы. Холодный ветер хлестнул его по лицу и пронесен дальше.

Приближаясь к реке, Тхэхо заметил толпу на берегу, у места спуска водолазов в воду. Подозревая неладное, он бросился туда. То, что он увидел, привело Тхэхо в изумление: инженер Мин, тяжело переводя дыхание, освобождался от водолазных доспехов — он только что вышел из воды.

— Ты что это выдумал? — озабоченно спросил Тхэхо, подойдя к Гвансику.

— Извини, дорогой, что затеял такое в твое отсутствие… — Мин устало улыбался, обнажив ряд белых зубов. Он потер глаза и, как бы оправдываясь, добавил: — Мне так хотелось своими глазами посмотреть на эту щель…

Мысль, что ему самому необходимо взглянуть на подводную часть перемычки, пришла к Мин Гвансику сегодня после обеда, и он очень сожалел, что так поздно додумался до этого. Он пошел к Тхэхо, но не застал его в общежитии, ему сказали, что тот отправился на охоту. Тогда Мин решил идти к водолазам, посоветоваться с ними — может ли он спуститься под воду? Сначала водолазы категорически возражали, но инженер настоял, сославшись на то, что летом прошлого года ему уже приходилось спускаться на дно реки…

Тхэхо, ни слова не сказав Мину, обрушился на своих помощников.

— Я не знал, что ты любитель глупых шуток, — начал Тхэхо, когда они остались с инженером один. В глубине души он был рад, что все обошлось благополучно.

— В первый и последний раз… Мне так тошно стало из-за этой неизвестности…

— Ну и что же ты увидел там? — поинтересовался Тхэхо, хотя твердо знал, что ничего нового Мин разглядеть под водой не мог.

— Как тебе сказать… — невнятно отозвался Мин.

«Больше тянуть с решением этого вопроса нет смысла, — подумал Тхэхо. — Нельзя без конца топтаться на одном месте, надо взорвать перемычку и возвести новое бетонное основание…»

— Надо принимать решение. Больше медлить нельзя. Насколько я знаю, у тебя было время все обдумать.

— Думать-то, конечно, думал…

— И конечно, по-прежнему ты против взрыва?

— Неужели тебе неясно, что взрыва допускать нельзя? Ведь это такие расходы! Нам надо во что бы то ни стало сохранить бетонное основание. — И Мин снова повторил все, что уже говорил раньше. — Самое главное даже не в затратах, а в том, что мы потеряем время. Если мы взорвем основание, то не успеем положить новый бетон до того, как станет река. Не забывай, нужно будет еще очистить дно от обломков, подготовить новое ложе, поставить опалубку… Сам подумай, объем работ огромный, и времени на это уйдет немало.

Тхэхо закурил. Их отношения с Мимом в последнее время обострились, но в основе их разногласий, наверное, лежит более серьезная причина, чем спор — взрывать или не взрывать перемычку.

Однако ради пользы дела и во имя старой дружбы надо в конце концов выяснить отношения и покончить со всем этим.

— Послушай, Гвансик. Почему ты так осторожничаешь? — Тхэхо старался говорить как можно спокойнее.

Однако Мин сразу понял, что кроется за этим вопросом, и, с любопытством глядя на Тхэхо, ответил:

— Напрасно ты считаешь, что в мире существует только два цвета — черный и белый. Мир устроен гораздо сложнее, чем тебе кажется. И я не случайно решил повременить с решением вопроса о взрыве перемычки.

— Слушай, перестань ты на воду дуть. Будь смелее! — Сердито произнес Тхэхо.

— Что ты имеешь в виду? — не сдавался Мин.

— Не понятно? Могу объяснить… Откровенно тебе скажу. У тебя какой-то однобокий взгляд на вещи.

— Неужели? Вот так удружил… Может быть, ты выразишься конкретнее?

— Ты все меришь на свой аршин…

— Ну, ты полегче! — вспыхнул Мин. — Если хочешь знать, люди, которые игнорируют науку и технику, обречены рано или поздно на поражение. Нельзя не считаться с новейшими достижениями науки!

— Однако, если ты хочешь достичь успеха, — спокойно возразил Тхэхо, — этого мало, нужно любить дело, вложить и него страсть, ощутить себя хозяином жизни. Люди, способные на это, я уверен, найдут способ и на камне выращивать цветы. — Тхэхо вдруг вспомнил о Мунсу и добавил: — Возьми, например, Мунсу. Парень пока еще сам не знает, чего он хочет, вот когда он по-настоящему полюбит стройку, поймет, что это дело его жизни.

При упоминании о Мунсу инженер насторожился, вспомнил тот вечер, когда Тхэхо обрушился на Мунсу, вспомнил, как он кричал: «Убирайся! Таким, как ты, здесь не место».

— Сделай одолжение, объясни мне, чего ты хочешь от парня?

Тхэхо не понравился тон инженера, но он сделал вид, что ничего не заметил и спокойно продолжал:

— Прежде чем уговаривать парня идти в институт, не мешало бы объяснить ему, в чем смысл учебы. Вот если Мунсу это поймет, тогда он в институте и учиться будет хорошо, и станет настоящим специалистом. Мы с тобой обязаны позаботиться о том, чтобы он почувствовал себя нужным человеком на стройке, полюбил ее. А тебе не мешает поразмыслить, почему парень до сих пор витает в облаках. Ты знаешь, с чем можно сравнить жизнь Мунсу? С непрочитанной книгой. А почему? Потому что у него еще нет ясной цели в жизни и нет уверенности в самом себе. Надо сделать так, чтобы к нему пришла эта уверенность.

«Тхэхо действует слишком прямолинейно, — думал Мин Гвансик. — Бригадир торопится прибрать к рукам Мунсу и то высмеивает, то ругает парня, а то и припугнет… Грубость и резкость он, видимо, считает в порядке вещей… Тхэхо не понимает хрупкости человеческих чувств, не принимает во внимание эмоциональный настрой молодежи…» И Мин, сердито глядя в глаза Тхэхо, раздельно произнес:

— Тхэхо, писатели, когда они пишут свои произведения, обращаются с персонажами, как им заблагорассудится, хотят — наказывают их, хотят — убивают. Но не следует уподобляться им в обращении с живыми людьми. Молодежь не любит делать все по команде, она жаждет самостоятельности, хочет жить и работать по призванию в совершенно не терпит чрезмерной опеки… Руководить людьми дело непростое, тут нужно искусство. Ты когда-нибудь задумывался над этим?

Тхэхо надоело слушать эти разглагольствования, он вытащил пачку сигарет, но, обнаружив, что в ней не осталось ни одной сигареты, сердито смял и выбросил пустую пачку.

— И ты, по-видимому, считаешь, в этом необдуманном решении Мунсу ты не виноват совершенно? Постыдись, Гвансик! — рассвирепел Тхэхо.

— Что?.. Да на каком основании?.. Почему ты так жесток, Тхэхо, к людям?

— Ты все сказал? — Тхэхо стукнул кулаком по скамейке. Пепельница со звоном упала и покатилась по полу. — Я спрашиваю, ты все сказал?

— Ну зачем ты так? — Мин попытался образумить разбушевавшегося бригадира, но было уже поздно.

— Вон отсюда! Сейчас же убирайся вон! — заорал Тхэхо.

Оскорбленный Мин, дрожа от злости, долго смотрел в упор на Тхэхо, а потом твердо сказал:

— Хорошо! Я уйду!

Он распахнул дверь и вышел на улицу. Тхэхо, сам не понимая зачем, последовал за ним. В домик водолазов ворвался холодный ветер. Тхэхо успел заметить, как ветер разметал волосы и треплет одежду Гвансика. Внезапно его охватило ощущение вины, раскаяние, он схватил с гвозди телогрейку, догнал Мина и набросил телогрейку на плечи инженера. Ему хотелось что-то сказать другу, но слова не шли на ум.

Бригадир вернулся в домик водолазов, он ходил из угла в угол, время от времени останавливался и подолгу застывал в неподвижности. Уже не в первый раз он упрекал себя за вспыльчивость, которая — он и сам прекрасно это понимал — отпугивает людей.

Постепенно Тхэхо стал успокаиваться. Собрал окурки, рассыпанные по полу, высыпал из них табак, скрутил одну большую цигарку и закурил. Он снова вернулся к мысли о Гвансике.

«…Мин Гвансик, безусловно, обладает хорошими знаниями, его выводы всегда технически обоснованы, однако в практических вопросах он слабоват, чувствуется отсутствие опыта… — Тхэхо вспомнил, что примерно то же самое говорил об инженере Чхунсон, парторг стройки… — Мин любит порассуждать и разложить все по полочкам, любит делать все медленно и тщательно, и, чуть только возникает проблема, с которой ему раньше не приходилось сталкиваться, он теряется и начинает топтаться на месте, вместо того чтобы действовать. Как ему помочь? Что сделать, чтобы заставить его проявлять больше смелости?.. Ведь мы вовлечены в процесс великих революционных преобразований, которым свойственны не только романтика, поэзия, но и трудности, и нужно быть готовым к тому, чтобы суметь преодолеть их…»

Тхэхо остановился, сел на скамейку. Только сейчас он обнаружил, что его цигарка потухла. Чиркнул спичкой, прикурил. Густая струя дыма потянулась к потолку. Несколько минут Тхэхо рассеянно наблюдал за табачным дымом, затем он распотрошил последние несколько окурков, оставшихся в пепельнице, свернул новую цигарку и закурил. Комната наполнилась табачным дымом, но Тхэхо это не беспокоило, наоборот, к нему вернулась ясность мыслей.

У него в бригаде тридцать удальцов, преданных делу. Ни об одном из них он не может сказать худого слова, они его никогда не подведут. И только Мунсу вызывает у него опасения, хотя он, Тхэхо, заботился о нем не по долгу службы, как бригадир, а больше как старший товарищ, и проступки парня он рассматривал не более как первые ошибки молодости.

Для Мунсу жизнь на стройке совсем не походила на ту, о которой он мечтал в школьные годы, любуясь летними вечерами багряным закатом. То он хотел стать историком, то ботаником, то футболистом, а потом вдруг решил быть инженером-металлургом… В те годы ему казалось, что он может достичь всего, чего захочет. И когда он очутился на стройке, которая требовала и напряженной физической работы, и активного участия во всех производственных делах, Мунсу такое испытание оказалось не по плечу… Конечно, юности свойственно заблуждаться и ошибаться, но многие при этом не отчаиваются, наоборот, с удесятеренной энергией стараются исправить свои промахи… А вот у Мунсу нет этого упорства.

Свирепый холодный ветер с реки завывал за окнами домика водолазов. Он мчался вдоль реки, подгоняя льдины, будто спешил за одну ночь заковать реку в ледовый панцирь.

Тхэхо вдруг охватило ощущение одиночества, ему так не хватает сейчас Чонхи. Будь она рядом, он наверняка забыл бы все горести и счастливее его не было бы человека на свете. Но ее нет, он один в этом холодном неуютном домике. Он подумал, что после вчерашней ночной ссоры они еще больше отдалятся друг от друга. Мысли сменялись, одна печальнее другой. Тхэхо не осуждал девушку, он во всем винил самого себя: «Наверное, я не достоин ее любви…» В эти минуты он казался себе таким беззащитным, несчастным… Он готов был пожертвовать всем ради того, чтобы вернуть любовь Чонхи.

Тхэхо вскочил, словно от испуга, рванулся к двери, но тут же остановился. Внезапно им овладела какая-то апатия, ощущение внутренней пустоты, он не мог пошевелиться. Тхэхо чувствовал, что он в тупике, в плену неразрешимых противоречии. Мин… Мунсу… Чонхи… Казалось, его засасывает трясина, и нет сил бороться с ней. Им овладело безразличие.

Ветер с новой силой обрушился на домик. Тхэхо очнулся, словно ото сна. Что это с ним? Ему захотелось бежать прочь. И как уже не раз случалось в трудные минуты, он вдруг вспомнил своего командира отделения, давшего ему рекомендацию в партию…

…До прихода подкрепления их отделению было приказано удержать высоту. Враг предпринимал отчаянные попытки овладеть высотой. Бой был жестокий. Длительная атака сменилась артиллерийским обстрелом, затем бомбежкой. Под защитой дымовой завесы неприятель снова пошел в атаку, но сломить сопротивление защитников высоты не удавалось, хотя потери у них были огромные. Они отразили уже четырнадцать атак. Склоны высоты были усеяны телами убитых. Из всего отделения в живых остались только двое: Тхэхо и командир. Наступил вечер. Сквозь дымную пелену тускло светился закат, сумерки подкрадывались к высоте. Вскоре ночная темнота окончательно поглотила холм. Взошла луна, и все вокруг погрузилось в звенящую тишину. Внизу поблескивала медленно струящаяся вода Пукхангана.

— Товарищ Тхэхо, посмотрите на реку, какой отсюда красивый вид. А сколько у нас таких рек, это же нагие богатство, — сказал командир отделения, разбирая ранец, полный гранат, снятый с убитого солдата неприятеля. Он выпрямил предохранительные кольца, чтобы можно было потом легко их выдернуть.

Они уже не один год воевали имеете и знали друг друга хорошо. Командир отделения давно присматривался к Тхэхо, и, видимо, тот ему нравился, потому что он сам предложил Тхэхо дать ему рекомендацию в партию. А Тхэхо безгранично верил своему командиру и с интересом прислушивался, когда тот говорил об использовании горных рек для производства дешевой электроэнергии. До войны командир работал на строительстве электростанции монтажником-высотником и любил рассказывать о своей профессии. Однажды он даже поделился с Тхэхо заветной мечтой построить электростанцию на каждой реке…

У Тхэхо болели руки — в последнем бою ему пришлось покидать немало гранат, а чеки оказались такие тугие, что он до крови стер пальцы. Но он не подавал виду, что ему больно, только в шутку сказал командиру, что завтра придется зубами выдергивать чеки.

Утром следующего дня противник предпринял пятнадцатую атаку, пошел на последний, решительный штурм. Вражеских солдат было видимо невидимо, они, как муравьи, облепили высоту и ползли вверх. Командир выскочил из окопа и спрятался за большим валуном. Вражеские автоматчики, то и дело оглядываясь, медленно, шаг за шагом приближались к окопам. Тхэхо приготовился к бою.

Вдруг из-за валуна высунулась голова неприятельского солдата, командир отделения нанес молниеносный удар прикладом, выхватил у него ручной пулемет и стал поливать огнем неприятеля. Тхэхо вел фланговый огонь. Вражеские солдаты падали один за другим. Разгорался ожесточенный бой.

— Тхэхо! Бей гадов! — яростно кричал командир, врезаясь в гущу врагов.

Тхэхо орудовал штыком и прикладом. Но вдруг командир схватился за грудь и упал, потом, с трудом поднявшись, нанес удар еще одному вражескому солдату и снова рухнул на землю.

Подоспело подкрепление. Командир отделения умирал на руках солдат. Тхэхо навсегда запомнил его прощальную улыбку. В ту минуту он отчетливо сознавал, что теряет самого близкого человека, боевого друга и наставника, и поклялся отомстить за его смерть. Отныне он решил посвятить жизнь тому делу, которое не успел завершить его боевой товарищ. Он так и сказал на том собрании, где его принимали в партию.

Сразу после демобилизации Тхэхо поступил работать на электростанцию «С», а потом отправился на молодежную стройку…

* * *

Расставшись с Тхэхо, инженер Мин пошел в общежитие. После разговора с бригадиром в душе осталась какая-то пустота, безразличие. Мин шагал из угла в угол и тяжело вздыхал. Что же происходит? Опять они поссорились! Непонятно — ведь они друзья детства, и издавна привыкли спокойно и мирно решать все вопросы. Ради этой дружбы он готов хоть сейчас пойти на мировую и первым протянуть руку Тхэхо, но ведь речь идет о решении сложных научно-технических проблем, детская дружба здесь ни при чем.

Мин чувствовал себя одиноким, покинутым. И вдруг он заметил, что на его плечах телогрейка Тхэхо. Внезапно он ощутил неимоверную тяжесть, будто эта телогрейка давила на него непосильным бременем. Гвансик присел на стул. Ему хотелось верить, что их ссора с Тхэхо была вызвана лишь минутной вспышкой неуравновешенного человека. От этой мысли стало немного легче. Он торопливо встал и, открыв дверь, вышел на улицу, но тут же вернулся: вспомнил, что у Тхэхо кончились сигареты, и достал из кармана куртки пачку — те самые сигареты, которые он купил, когда ходил в горы к старику Бёну. И снова вышел на улицу.

Однако, войдя в домик водолазов, Мин Гвансик остановился на пороге: Тхэхо спал, вытянувшись на скамейке, и громко храпел. Мин даже позавидовал — такое спокойное у него было лицо. Он снял с себя телогрейку, накрыл ею Тхэхо, положил сигареты у изголовья и тихо выскользнул на улицу, осторожно прикрыв за собой дверь.

Мин вышел на берег. Он глубоко вздохнул и посмотрел на темную гладь воды. Слабо освещенная дальними и редкими огнями фонарей, река выглядела величественно. Мин услышал тоненький печальный писк какого-то насекомого, похожий на плач — словно это существо жаловалось кому-то, замерзая под холодным ветром…

Правильно ли он разобрался в том, что происходит здесь, на стройке? А может быть, он и в самом деле мечтатель, человек, оторванный от действительности.

«Он сказал, что я нахожусь в плену технической мистики… Это я-то консерватор?.. Ну нет! Мы живем в эпоху, когда наука и техника давно опровергли чистый эмпиризм…» Нет, он будет действовать так, как подсказывает ему совесть, ведь он инженер, специалист!

Мин очень устал и физически и душевно, но у него еще хватит сил продолжать начатое дело: «Пожалуй, дам согласие, пусть взрывают. Как только приступят к подготовительным работам и начнут сверлить бетон, сами убедятся, что я был прав. Тогда используем готовые шпуры и зальем цементным раствором пустоты в бетоне».

Эта мысль очень поправилась Мину — так он одним выстрелом убьет сразу двух зайцев. Может быть, это не лучший вариант, но, видимо, нет иного пути, чтобы ускорить события.

А с Тхэхо у него будут отныне только деловые отношения, он на практике докажет бригадиру свою правоту.

Мин круто повернулся и направился к начальнику технического отдела. Вопрос уладили очень быстро. Начальник, невзирая на поздний час, незамедлительно позвонил в столицу, чтобы срочно прислали буровые машины.

А Мунсу в это время сидел у себя в комнате и писал в дневнике:

«…Впервые за много дней мы снова остались с Боннё наедине. Мне очень хотелось признаться ей. Я до сих пор не мог забыть ту рыбалку. Робость перешла уже в хроническую болезнь. Почему я теряюсь перед девушками? Не могу двух слов связать… Сегодня я решился и пошел к Боннё. Но опять ничего не вышло, получилось даже хуже, чем и ожидал. Когда я рассказал ей, что хочу учиться в институте, она заявила: «Ты сначала научись жить». Я рассердился и оборвал ее, однако она продолжала читать мне нравоучения: мол, нужно сначала приобрести жизненный опыт, институт — это не место, где собираются мечтатели, и так далее.

«Я ожидал услышать от тебя более умные речи», — сказал я.

«Это я ждала, что ты скажешь что-нибудь дельное, — парировала Боннё. — Сам подумай: когда мы учились в школе, нам казалось, что любое дело нам по плечу. Мы все мечтали о великих делах. Но сейчас мы стали строителями. Мы — рабочий класс! У нас немало трудностей, но каждый может добиться в жизни многого, если только захочет».

Сначала я был очень удивлен, а потом разозлился. С каких это пор Боннё научилась рассуждать с этаким высокомерием? С чего это она вдруг ударилась в патетику? А не повторяет ли она чужие слова? И я вспомнил, что именно это говорил Тхэхо, а Боннё, выходит, повторяет его слова. И я ей об этом сказал прямо.

Но Боннё задрала нос и, словно назло мне, стала расхваливать Тхэхо. Ему, мол, никакие трудности не страшны и с перемычкой он справится.

«Но нельзя построить электростанцию без учета современных достижений гидроэнергетики…» — Не успел я еще рот закрыть, как Боннё меня перебила: «И ты туда же!» — Сколько надменности было в ее словах!

«Нет. Это вопрос не отношения к достижениям науки, а жизненной позиции человека».

Я был ошеломлен — она в точности повторила слова Тхэхо, сказанные инженеру Мину в ту памятную ночь, когда мы возвращались втроем.

«Я вовсе не собираюсь фетишизировать науку и технику, я только сказал, что всегда надо иметь в виду их достижения. Понятно?» — «А я не согласна».

Мы спорили долго, каждый отстаивал свое, и оба, конечно, наговорили немало резких слов.

Так мне опять не удалось сказать то, что я давно хотел… Это, может быть, странно, но, даже когда мы ругались, меня все сильнее влекло к ней. Видимо, здесь действует какая-то особая сила. Мне стыдно. Я презираю себя за робость, но я не могу с ней справиться, когда встречаюсь с Боннё. Но я не отступлюсь…»