Утро началось не с привычного тихого шелеста дождя за окном, а с глухого грохота. Я резко вскочила на своей лежанке, смаргивая остатки сна.

За ширмой, судя по звукам, происходило настоящее стихийное бедствие. Касс гремел тазами, чертыхался сквозь зубы и со звериным упорством расплескивал воду, приводя себя в порядок.

— Касс, тебе… тебе нужна помощь? — позвала я, завязывая на ходу тесемки платья.

Из-за перегородки донесся тяжелый, но уже более спокойный выдох:

— Нет! Просто подай мою одежду, Милли. И желательно так, чтобы я не искал её по всей хижине.

Я закатила глаза, но спорить не стала. Выудила с сушилки выстиранные и наконец-то высохшие штаны с рубашкой и повесила на край ширмы.

Через пять минут он вышел в комнату. На ощупь пробираясь к столу, он свободной рукой вытирал полотенцем влажные волосы.

Я замерла, чувствуя, как воздух в комнате словно сгустился. Без той нелепой крестьянской одежды он выглядел совсем иначе. Высокий, мощный, опасный, от него веяло чистой, необузданной силой. Дорогая, явно пошитая на заказ рубашка, выстиранная мной, даже после стольких испытаний выглядела неплохо, верхние пуговицы были расстегнуты, открывая вид на его подтянутый торс. А плотные кожаные штаны идеально сидели на крепких бедрах, подчеркивая каждую линию натренированного тела.

Касс снял повязку. Краснота и воспаление практически полностью сошли: кожа вокруг глаз и на лбу зажила, став нежно-розовой, совсем как у младенца. Всё таки, саргониум творит чудеса, да и резерв его восстанавливается, ускоряя заживление. Глаза так же ничего не видели, они были неподвижны, а черные зрачки казались стеклянными в утреннем свете, но сам факт… Он больше не выглядел искалеченным. На левой щеке и под скулой остались лишь тонкие, еле заметные шрамы. Черная щетина на волевом подбородке делала его лицо еще более хищным и мужественным.

Касс был красив.

Мне до ломоты в пальцах захотелось провести рукой по его щеке, по этим упрямым губам… Я поспешно отвела взгляд, отгоняя наваждение.

— Милли? Всё в порядке? — тут же отозвался он, уловив малейшую перемену в моем дыхании.

— Да-да, Касс, всё хорошо, — скрывая свое смущение бросила я. — Сейчас я умоюсь, и мы позавтракаем.

Хорошо, что он не мог видеть, как откровенно я его разглядываю. Плохо, что он, кажется, и без глаз это прекрасно чувствовал.

Завтракали мы в тишине, но это молчание было наполнено особым смыслом, мы оба знали, что этот день, скорее всего, последний.

Секунды превращались в минуты, минуты в часы, день шел своим чередом, но я всё никак не могла унять внутреннюю дрожь. Мне отчаянно хотелось провести с Кассом чуть больше времени… Не хотелось отпускать его, хотелось, чтоб он побыл еще здесь, рядом со мной. Неужели я привязалась к нему?

С тех пор как тринадцать лет назад во мне пробудилась магия, я больше не подпускала к себе близко никого. У меня не было ни друзей, ни подруг, я сознательно отдалилась от родных. Мне никогда не нравились жестокие игры детей Дома Тьмы. Там всегда поощрялись сила и доминирование, ведь удерживать дикую тьму в узде — задача сложная, а для ребенка почти невозможная. Без жесткого контроля ребёнок мог не только покалечить других, но и погибнуть сам. Именно поэтому юных тёмных магов воспитывали в строжайшей дисциплине, готовя к моменту, когда придется обуздать свою разрушительную стихию.

Но где я, и где этот жесткий контроль?

В семь лет моя магия, отреагировав на обычное падение с дерева, вырвалась наружу и едва не убила моего единственного друга Стива, сына садовника. Отец тогда был в ярости. Он кричал, что во всем виновата только я, что я слаба, раз не могу удержать силу, и что из-за моей несобранности и неумения контролировать ситуацию чуть не погиб человек.

Но вместо того, чтобы учиться управлению и контролю, мой детский, подсознательный страх перед собственной разрушительной природой запечатал эту тьму так глубоко и намертво, что ничьи старания не смогли вытянуть её обратно. Так я и стала семейной бездарностью, позором благородного рода.

И вот теперь появился Касс. Всего за несколько дней он сумел пробить глухую брешь в той броне, которую я выстраивала годами.

— О чем думаешь, Милли? — тихо спросил он за ужином, нарушая вечернюю тишину.

— Да так… О том, что всё в этой жизни имеет свойство заканчиваться, — вздохнула я, отводя взгляд. — Вот и ты уходишь…

Касс резко повернулся на звук моего голоса. В его слепых глазах отразилась такая острая тень тревоги, что у меня перехватило дыхание.

— Милли, пойдем со мной, — в его голосе прозвучало столько отчаяния и нежности одновременно, что в груди болезненно защемило. — Я обещаю, что никто и никогда тебя не обидит. Я смогу защитить тебя от кого угодно, слышишь, Милли?

Я горько улыбнулась, мягко касаясь ладонью его небритой щеки.

— Ты же знаешь, Касс, что это невозможно. Экстренный портал рассчитан только на одного.

Касс не отстранился от моего прикосновения. Наоборот, чуть подался навстречу, накрывая мою ладонь своей большой, горячей рукой и прижимая её крепче.

— Тогда я вернусь за тобой, Милли. Я знаю, ты наверняка захочешь уйти сразу после моего ухода, но я найду тебя. Хоть где, хоть на краю земли найду.

— Нет, Касс. Давай закроем эту дверь прямо сейчас, — мой голос дрогнул, но я заставила себя звучать твердо. — У каждого из нас своя жизнь и свои тайны. Давай не будем бередить друг другу раны.

Касс отпустил мою руку, тяжело выдохнув. На мгновение в комнате повисла тяжелая, давящая тишина.

— Ты думаешь, я смогу? — хрипло бросил он, сжимая кулаки. — Вот так уйти спокойно? Забыть, что где-то в глуши от мира прячется девушка, которая вытащила меня с того света? Что она совсем одна, а я как последний идиот бросил её здесь?

— Просто представь, что этого не было, — упрямо запротестовала я, чувствуя, как подступают слезы. — Представь, что твой портал вынес тебя сразу в столичный лазарет, там лекари быстро поставили тебя на ноги, и…

— Хватит, Милли, — Касс резким движением поднялся. От неожиданности тяжелый деревянный табурет за спиной качнулся и с грохотом рухнул на пол. Не обращая на это внимания, он быстрыми шагами направился к своему матрасу, опустился на колено, подхватил с пола кожаную куртку и принялся лихорадочно шарить по карманам.

Я, утирая подступившие слезы, собирала на столе пустые миски после ужина, когда Касс бесшумно подошел, останавливаясь прямо за моей спиной.

— Милли, постой, — тихо попросил он.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного предчувствия.

Касс сделал шаг ближе, почти вплотную к моей спине. Его теплые пальцы осторожно коснулись моего плеча, и, не спеша, наслаждаясь каждым прикосновением, он аккуратно перекинул мои волосы вперед. Его ладони нежно прошлись по моей шее и плечам, отчего по телу прокатилась горячая волна дрожи. Он наклонился ближе, и я отчетливо почувствовала, как он на мгновение замер, глубоко втягивая носом аромат моей кожи, словно пытаясь навсегда запечатлеть его в памяти. А потом протянул ладонь вперед.

Я медленно опустила взгляд на его руку. В его большой ладони лежала изящная тонкая цепочка с невероятно красивым серебряным кулоном в виде маленького солнца.

— Ты мой свет, Милли. Луч света, ведущий меня в темноте. Где бы я был, если бы не ты? — тихий шепот Касса, казалось, проникал в самое сердце.

Холодный металл кулона опустился мне на грудь, но мгновенно согрелся от тепла моего тела. Мелкий замочек тихо щелкнул. Я подняла руку, касаясь пальцами филигранной работы. Красивая вещица... Красивая и невероятно дорогая: судя по мелкой вязи рун, это был защитный артефакт, но не только. Я прекрасно понимала, что это такое. Маячок. Касс ничего не объяснял, но этот жест был красноречивее любых слов. Он хотел меня найти. И он собирался это сделать в ближайшем будущем.

Внутри разлилась тихая, щемящая грусть. Как бы я хотела деактивировать Брошь Сокрытия, чтобы у Касса получилось… Но неизвестно, кто найдет меня первым. Если это будет отец, то мне уже не жить.

— Этот кулон принадлежал моей матери, Милли. Я хочу, чтоб он был у тебя.

— Но почему? Это ведь дорогая для тебя вещь

— Не дороже жизни, которую ты сохранила. Я не помню, когда в последний раз кто-то заботился обо мне просто так. — Он невесело усмехнулся. — Просто потому, что не смог оставить одного, просто потому что захотел помочь, не оглядываясь на статус или благодарность от меня. Мама не в счет. Либо от меня чего-то хотят, либо боятся. Третьего почти не бывает.

— А ты? — тихо спросила я.

— А я привык. — Он помолчал. — Мама, едва ли не единственная, кто заботится обо мне, просто потому что хочет заботиться. Обнимает, поправляет воротник, как в детстве. Но даже она уже не поет мне колыбельные, — послышался сдавленный смешок. — Все остальные... держат дистанцию, как и положено…

— Кому положено?

Он не ответил сразу, и я поняла, что подошла слишком близко к запретной черте. Касс не хотел о себе говорить.

— Человеку в моём положении, — наконец глухо произнёс он. — Ты, Милли, первая за долгое время, кто помог мне не из-за страха или желания что-то от меня получить.

Я обхватила его руки, обнимающие меня, чувствуя, как в груди болезненно сжимается сердце. Как же он, наверное, одинок.

— Касс…

Окутав мое запястье надежным кольцом пальцев, Касс медленно, словно боясь спугнуть, развернул меня лицом к себе.

— Завтра меня уже не будет здесь, — произнес он, и в его голосе прозвучала боль. Его черные, словно бездна, глаза смотрели сквозь меня. Он поднял свободную руку, кончиками пальцев бережно касаясь моего подбородка. — Но позволь мне сделать то, о чем я мечтаю уже второй день.

— Что?.. — едва слышно выдохнула я.

— Это.

И этот невозможный маг меня поцеловал. Его губы коснулись моих с такой трепетной, почти болезненной нежностью, словно он боялся, что от любого резкого движения я рассыплюсь у него в руках. И это бесконечно бережное прикосновение заставило весь остальной мир разом перестать существовать.

— Я не знаю, кто ты, Милли, — его шепот обжигал кожу, заставляя забыть обо всем на свете. — И ты не знаешь, кто я. Да и зачем нам это знать?.. Моя маленькая девочка, мой свет в этой непроглядной тьме...

— Зачем, Касс? Зачем ты всё это говоришь? — прошептала я, чувствуя, как внутри снова поднимается горячая, удушливая волна слез.

— Потому что это не просто так, солнце мое. Мы не просто так встретились. Ты не просто так меня спасла, всё это что-то да значит.

— Касс… — попыталась возразить я, но он мягко перебил:

— Милли, пожалуйста…

Его губы скользили по моему лицу, оставляя легкие, трепетные поцелуи на веках, на щеках, путаясь в волосах.

— Касс, это плохая идея, — прошептала я, чувствуя, как от отчаяния начинают дрожать губы. — Если ты узнаешь мою историю, ты сам меня бросишь. Зачем тебе сталкиваться с такой проблемной мной?

— Не говори так, Милли. Я смогу тебя защитить…

Горячие слезы все-таки прорвались и покатились по щекам. Защитить? От великого герцога Вальдеса, главы Дома Тьмы? От человека, который держит в страхе всё королевство? Нет. Против этого монстра не устоит никто. Да, может быть Касс достаточно влиятелен в военном мире, скорее всего у него какая-то довольно высокая должность… Но герцог? Глава Дома, приближенный короля. Я не хочу, чтобы Касс пострадал из-за меня.

Но Касс не дал мне утонуть в тяжелых мыслях. Его губы мягко коснулись моих мокрых щек, невесомо стирая слезы, а затем он медленно опустился ниже — к заветным ключицам, оставляя горячие следы на коже. От его трепетных прикосновений земля уходила из-под ног, мир сузился до размеров этой тесной комнаты, и только его низкий шепот — «Милли, моя Милли» — удерживал меня на самой грани реальности, не давая раствориться в охватившем нас безумии.

Поцелуй этот затягивал, убаюкивал все тревоги, стирая границы между нами. Мы растворялись друг в друге, беззвучно и безвозвратно, забыв о беге неумолимого времени, о том, кто мы есть на самом деле, и о тяжести сокрытых друг от друга тайн. Существовали лишь мягкое тепло чужих губ, сбившееся на двоих дыхание и эта хрупкая реальность, в которой не было ни прошлого, ни завтрашнего дня. Мы просто жили и дышали друг другом, слепо, отчаянно, всем существом. И сами не заметили, как тихие шаги привели нас на тот самый потертый матрас, что служил Кассу лежанкой все эти изменившие нас дни.

Касс на секунду замер, тяжело дыша, чувствуя всю глубину нарастающего между нами пожара, и хрипло произнес, собирая последние крошки здравого смысла:

— Милли… останови меня сейчас… я сам уже не остановлюсь…

Но вместо того, чтобы оттолкнуть его, я лишь сильнее притянула его к себе. Да и к демону все, будь что будет. Сколько можно жить в страхе, хоть раз в жизни я сделаю то, что хочу. И все, чего я сейчас действительно хотела, — это раствориться в нем, забыть о страхе, о бегстве, о прошлом и будущем. Просто быть с ним здесь и сейчас.

Одежда исчезла как-то сама собой. Свеча догорела и погасла. В наступившей темноте каждое движение стало невероятно осязаемым. Я чувствовала тяжесть его горячего, сильного мужского тела, прижимающего меня к ложу. Его ладони скользили по моей коже, изучая, очерчивая, целуя каждый изгиб так трепетно и жадно, будто этот вечер был последним в нашей жизни. Так оно и было. Всё, что я могла дать ему и взять у него — это лишь одна безумная ночь, а потом наши дороги разойдутся навсегда.

Казалось, он не оставил на моем теле ни единого дюйма, которого бы не коснулись его губы, стирая грань между явью и наваждением. Когда его горячие пальцы и губы коснулись самого сокровенного, а легкое, трепетное касание языка там внизу заставило вспыхнуть каждую клеточку разгоряченной плоти, я окончательно потеряла связь с реальностью, растворяясь в нахлынувшей волне жгучего желания.

— Касс… пожалуйста… — едва слышно выдохнула я, сама до конца не понимая, о чем прошу: умоляю ли его остановиться, пока не стало слишком поздно, или, наоборот, отбросить все сомнения.

Касс прерывисто выдохнул и, оставляя на коже горячие следы, медленно прочертил дорожку из поцелуев обратно к губам. Живот, грудь, ключицы, шея… На миг он замер над моим лицом, вглядываясь в темноту невидящими глазами, а затем, подавшись всем телом ближе, впился в мои губы долгим, жадным поцелуем.

Я всем существом ощутила, как его горячее дыхание смешалось с моим, а в следующее мгновение он плавным и сильным движением вошел в меня, соединяя нас на самой грани реальности.

Я вздрогнула от пронзительной боли, зажмурившись и вцепившись пальцами в его плечи.

— Тише… тише, девочка моя, сейчас всё пройдет… — шептал он мне прямо в губы, давая привыкнуть, целуя так бесконечно нежно и глубоко, что боль и правда начала отступать, растворяясь в накатывающей волне горячего, всепоглощающего желания.

Его движения были медленными и очень бережными, но с каждым новым вдохом напряжение между нами нарастало, превращаясь в раскалённый шторм. Не переставая осыпать поцелуями мое лицо, шею и губы, он едва слышно шептал:

— Милли… Моя Милли… храбрая моя травница…

— Касс… — только и успевала выдыхать я, теряя рассудок от каждого прикосновения.

— Самая желанная… — горячо шептал он, — самая удивительная… какая же ты нежная, вкусная…

Его слова, смешанные со жгучей страстью и пьянящим теплом, кружили голову сильнее любого зелья. Я впервые в жизни так остро, до дрожи в каждой клеточке тела, прочувствовала всю полноту этой необузданной страсти к мужчине. Вместе с ней пришло удивительное, незнакомое прежде чувство нежной привязанности и абсолютного доверия.

Для меня всё это было ново, и я, сгорая от волнения, неумело пыталась ласкать его в ответ. Я сходила с ума от жара сильного мужского тела, от солоновато-терпкого вкуса его кожи. И когда я робко касалась его губами и кончиком языка, чувствуя, как этот большой, израненный мужчина крупно вздрагивает под моими ласками, внутри всё переворачивалось от пьянящего восторга.

Я упивалась каждым прикосновением, каждым его выдохом, каждым движением внутри меня, растворяясь в удовольствии, пока мир вокруг нас не сузился до единой ослепительной вспышки, накрывшей нас обжигающей, сносящей все преграды волной.

Сколько раз повторялось это безумие, я уже не считала, а просто отдавалась его ласкам, растворяясь в его нежности и с каждым новым разом позволяя этим чувствам всё глубже прорастать в моей душе.

А после, мы долго лежали в тишине, не в силах разомкнуть объятия. Он мягко и лениво поглаживал меня по волосам, по плечу, вычерчивая пальцами невидимые узоры на коже, а я завороженно вслушивалась в стук его сердца.

— Пожалуйста, Милли… — тихо прошептал он, касаясь губами моих волос. — Никогда не снимай этот кулон. Пусть он всегда будет с тобой. Обещай мне.

Я лишь прижалась ближе, чувствуя, как внутри разливается щемящее тепло вперемежку с грустью, и едва слышно ответила: — Обещаю.

Под мерное, успокаивающее поглаживание его сильных рук я незаметно для себя провалилась в самый глубокий и безмятежный за всю свою жизнь сон.

А утром я проснулась одна.

Мой домик встретил меня непривычной тишиной, печь не потухла, кто-то с утра закинул дрова и сейчас они размеренно потрескивали. Я лежала на матрасе, бережно укрытая по самые плечи одеялом.

Касса не было. Ни его куртки, ни сапог, ни даже легкого аромата мужского тела, к которому я так привыкла за эти дни — всё это исчезло, как будто бы и не было.

Я долго, невидящим взглядом смотрела на закрытую дверь, чувствуя, как холод медленно подбирается к самому сердцу. А потом рухнула лицом в подушку и зарыдала навзрыд, впервые в жизни не пытаясь сдерживать слезы.