Темнота больше не была давящей и вязкой. Если еще некоторое время назад в ней пульсировала лишь сплошная агония разорванных магических каналов, то сейчас по венам текло ровное, уверенное тепло.

Теперь к полной темноте примешивались запахи, которые я мог различить. Горьковатый, терпкий аромат растертого саргониума, легкий шлейф вереска и мяты. И что-то еще. Что-то едва уловимое, теплое и живое — наверное, это её запах. Я лежал неподвижно, вслушиваясь в тишину хижины. Где-то в стороне тихо потрескивали дрова в печи. За окном мерно шумел дождь. Её шагов слышно не было, должно быть, еще спит. Если сейчас утро, конечно. Мои глаза не различали свет.

Я сделал осторожный, глубокий вдох, прислушиваясь к собственному телу. Жар спал окончательно, судороги ушли, а резерв, вычерпанный до абсолютного дна проклятым заклинанием, начал медленно, но верно заполняться магией.

Зелье. То, что эта девчонка влила в меня вчера ночью под видом «травяного сбора», не было похоже ни на один известный мне восстанавливающий эликсир. Я пил лучшие армейские стимуляторы и дорогущие столичные концентраты, но вкус этого совершенно незнакомого варева сбивал с толку. Оно не просто грубо латало выжженный резерв, оно вплеталось в магические каналы мягко и филигранно. Неизвестная, но пугающе идеальная формула. Вряд ли такие вещи продаются в сельских лавках. Скорее всего, их варят мастера в закрытых лабораториях. Так откуда оно у нее? Что за рецепт такой?

Я пошевелился, собираясь сесть, и внезапно осознал одну крайне пикантную деталь, заставившую меня на миг замереть.

На мне не было штанов.

Моя тяжелая, перепачканная в крови и грязи экипировка исчезла, оставив меня лежать под тонкой простыней в одном исподнем. Я глухо зарычал сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как внутри вскипает смесь глухого раздражения и уязвленной гордости. Беспомощный, слепой, раздетый какой-то девчонкой.

Но я заставил себя выдохнуть и подавить этот инстинктивный гнев. Она вытащила меня с того света. Она обмыла мои раны и вычистила мою одежду — я отчетливо чувствовал запах влажной шерсти и кожи, исходящий от печи.

Милли. Так она себя назвала. Загадочная травница с голосом, в котором не было ни капли страха перед боевым магом.

Голова наконец прояснилась, и я, повинуясь старой военной привычке, начал хладнокровно оценивать обстановку. Она сказала, что мы в провинции Эллар. Глубокий, спокойный тыл светлых земель. Это многое объясняло: звенящую тишину вокруг, отсутствие военных патрулей, запах леса, когда она периодически открывала и закрывала двери. Значит, экстренный портал сработал на максимальную дальность. Странно, он должен был перенести меня домой, но, видимо, угасающее сознание не смогло настроиться и просто отдало команду перенести меня подальше. Но это и хорошо. Здесь я в относительной безопасности и смогу восстановить силы. Однако странно, что меня до сих пор не нашли. Уж отец или брат могли бы по маячку определить мое местоположение.

Я чуть приподнялся, опираясь на локоть. Мышцы отозвались тупой болью, но слушались. Я попытался встать, прислушиваясь к окружающим меня звукам. Демон побери, как же сложно ничего не видеть! Встал, опершись о стену. Пройдя несколько шагов, я ощутил источник жара. Потянувшись туда свободной рукой, я безошибочно нащупал развешенную у печи куртку. Ткань была еще чуть влажной. Мои пальцы привычным движением скользнули во внутренний потайной карман, защищенный от чужих глаз магической обманкой.

Прохладный металл лег в ладонь.

Серебряный кулон в виде солнца. В его сердцевине был запечатан крошечный поисковый маячок — тончайшая работа артефакторов. Я провел большим пальцем по гладкой поверхности, чувствуя слабую вибрацию скрытой внутри магии. Работает. Маяк активен, но пошли третьи сутки, а меня так никто и не обнаружил. И это странно. Что-то блокирует поиск? Или меня не ищут, решили, что я мертв?

Когда придет время уйти, я оставлю кулон ей. Отдам в знак благодарности за спасение жизни. Сам кулон недешевый, и кроме маячка имеет защитные свойства, нужно будет их только активировать. Когда-то он принадлежал маме, но она отдала его мне, чтоб всегда знать, где я нахожусь. Для нее я и в 28 лет остаюсь ребенком.

Милли. Судя по голосу, она молода, точно младше меня, хорошо образована, правильная речь…

Я чуть слышно усмехнулся в темноту.

Деревенские знахарки умеют варить мази от порезов и вправлять вывихи, но они понятия не имеют о скорости восстановления магического резерва. И уж тем более девчонки из глуши не рассуждают о запрещенном в обычном обороте заклинании «Суд Солнца», о котором даже в столичной Академии говорят лишь шепотом. Когда она произнесла это название, ёе голос даже не дрогнул. А потом этот нелепый, наигранный смех и поспешный побег за травами. Она поняла, что прокололась.

Кто она такая? Беглая адептка? Незаконнорожденная дочь какого-то аристократа?

Не знаю, какие тайны она прячет в этой глуши, но я найду её и отблагодарю за спасение. Как только вернусь в столицу, вычислю заказчиков нападения и верну себе зрение, я отслежу этот маячок в любой точке Эллара.

Отложив куртку, я побрел назад и тяжело сел на матрас. Откинулся обратно на подушку, набитую сухими травами. В памяти вдруг всплыл фрагмент прошедшего вечера, пробившийся сквозь мой лихорадочный бред. Прохладные пальцы на моем лбу и тихий, размеренный голос:

«Там, где не ранит безжалостный свет...»

Мелодия старой колыбельной, но с новыми словами непостижимым образом заставила туго скрученное внутреннее напряжение спасть. Я наконец-то смог расслабиться и уснуть.

Как же хочется узнать, как она выглядит…

Тихий шорох ткани прервал мои мысли. Сбивчивый, сонный вздох с другой стороны комнаты подсказал, что хозяйка дома проснулась. Я сидел неподвижно и просто слушал. Возникла напряженная пауза, она явно разглядывала меня и понимала, что я уже не мечусь в бреду, а вполне осмысленно сижу на матрасе.

— Уже планируешь побег? — раздался её голос. Она попыталась придать ему небрежную насмешливость, но я уловил в нем легкую, очаровательную хрипотцу со сна.

— Искал свои штаны, — ровным тоном отозвался я, безошибочно повернув голову на звук её голоса. — Или в твои уникальные методы исцеления входит держать пациентов раздетыми, чтобы далеко не ушли?

Я услышал её тихий фырк и легкие шаги по деревянному полу.

— В мои методы входит не позволять гордым идиотам гнить заживо от грязи, въевшейся в их одежду, — парировала Милли.

Вот тихо скрипнули половицы под её легкими шагами. Затем раздался звонкий плеск воды в тазу, она умывалась. А следом тишину нарушил характерный шорох снимаемой и надеваемой одежды.

— Ты сейчас переодеваешься прямо при мне? — хрипловато, с легкой насмешкой нарушил я тишину.

Шорох мгновенно прекратился. Повисла секундная пауза, а затем раздался её спокойный, с легкой смешинкой голос:

— Ну, пока ты не видишь моих голых ножек, я не стесняюсь.

Я невольно усмехнулся. Дерзкая. Её шаги приблизились. Запах мяты стал ярче, она остановилась и присела совсем рядом со мной.

— Сиди смирно, — скомандовала Милли уже более серьезным тоном. — Мне нужно проверить повязку и посмотреть, как спадает отёк.

Я не стал сопротивляться. Её легкие и прохладные пальцы коснулись моего лица, осторожно проверяя края бинта, пропитанного мазью. От этого осторожного, почти невесомого прикосновения внутри что-то дрогнуло, но я подавил это чувство.

Как только она закончила с повязкой и попыталась убрать руки, я молниеносным движением перехватил её запястье.

Она шумно, испуганно втянула воздух и попыталась дернуться, но моя хватка, хоть и слабая по моим собственным меркам, была для нее стальной. Я чуть потянул её руку на себя, заставляя девушку потерять равновесие и наклониться ко мне вплотную. Я не мог её видеть, но отчетливо чувствовал её прерывистое, горячее дыхание на своей щеке.

Ее пульс под моими пальцами забился как сумасшедший. Она замерла, оцепенев, словно натянутая струна. Я кожей ощущал исходящую от нее мощную волну смятения и паники. Так на мужские прикосновения реагируют только те, кто их не испытывал. Это было странное, острое ощущение — осознавать её полную неопытность и беззащитность в этот момент.

— Отпусти, — процедила она, но в её голосе явственно чувствовалась предательская дрожь.

— Иначе что? Отравишь меня своим чудо-зельем? — я усмехнулся, но захват ослабил: не хочу, чтоб ей было больно. Но Милли не отодвинулась.

Мой большой палец медленно, с провокационной неспешностью скользнул по её раскрытой ладони, очерчивая линию жизни, а затем подушечки пальцев. Гладкая, нежная, шелковистая кожа, уже потихоньку начинающая грубеть. Видимо здесь она уже не первый месяц.

— Ты много работаешь, травница, — тихо, почти интимно произнес я, не разжимая хватки. — Только вот ни единой грубой мозоли от тяжелой крестьянской работы, ни следов въевшегося едкого сока, ни шероховатостей от колки дров и стирки в ледяной воде.

Она молчала, и лишь участившееся дыхание выдавало её с головой.

— У деревенских знахарок не бывает таких рук, — я наклонился еще на дюйм ближе, вдыхая аромат её волос. — И они уж точно не пахнут дорогим мылом с вытяжкой из белых лилий.

Я чувствовал её смятение.

— Так кто ты такая, моя загадочная спасительница? — прошептал я едва ли не в самые её губы. — И от кого ты прячешься в этой глуши?