Я пребывала в каком-то странном, тягучем безвременье. Вокруг стелилась густая, бархатная тьма. Она не пугала и не была враждебной, напротив, она мягко клубилась, ластилась, словно живая, и звала принять её навсегда, раствориться в ней, стать самой её сутью.

«Мы должны быть единым целым, — шептала она без голоса, теплом касаясь самого дна сознания. — Мы столько лет были врозь, теперь всё будет иначе».

Мне было невообразимо хорошо. Эта тьма ощущалась абсолютно родственной, от неё яркими, тёплыми волнами исходила чистая эмоция любви, будто часть меня, запертая с детства, наконец обнимала меня в ответ. Хотелось просто лежать, мерно покачиваясь на этих ласковых волнах пустоты, и наслаждаться покоем, больше никогда не возвращаясь туда, где нужно бежать, прятаться и бояться. Где это? Не помню.

Но иногда, будто сквозь толщу воды до меня доносилась песня… такая знакомая, такая родная, словно это была моя песня. Я её пела кому-то… Кому?

Спи... ночь укрыла леса,

Спрятала в кронах свои голоса.

Боль утекает сквозь пальцы водой,

Я остаюсь в темноте здесь с тобой.

Мне нравился этот голос, мне хотелось посмотреть на его обладателя, но я не могла открыть глаза, как не старалась. Затем снова становилось тихо, слышен был лишь шорох тумана, состоящего из клубящейся тьмы.

А затем тишину стали иногда нарушать голоса.

Сначала далёкие, еле слышные, а потом всё ближе, как сквозь препятствие.

— Мама…

— Мама, вставай.

Низкий, срывающийся шёпот:

— Любимая моя, вернись. Вернись ко мне, прошу тебя.

И снова он же, но уже мягче, не ко мне:

— Мама еще спит, сынок. Но ты не переживай, она скоро проснётся.

Сынок.

Слово кольнуло где-то в груди. Я пыталась ухватить смысл, и никак не могла. Чей сынок?

— Прошу тебя, Милли. Не оставляй нас, просыпайся.

Милли.

Да, это имя было моим. И будто не моим. Как меня зовут? Я не знала. Знала только, что голос, произнёсший его, был любимым до боли. Я тянулась к нему, к этому голосу, а тьма гладила виски и утягивала назад.

«Останься. Здесь безопасно».

— Почему она не просыпается?! — внезапно прорычал кто-то. В этом мужском голосе было столько отчаяния и боли, что моё сердце, даже здесь, в безвременье, болезненно сжалось.

— Ваше Высочество… нужно ещё время, — неуверенно ответил другой. — Госпожа восстанавливается медленнее, чем мы предполагали. Возможно, её наследственность слаба, и тело не может принять магию до конца.

Раздался оглушительный грохот, словно кто-то со всей силы ударил кулаком обо что-то твердое. Дерево жалобно хрустнуло.

— Думай, что говоришь! Перед тобой Её Высочество Амелия Арвендел, в девичестве Вальдес. У моей жены прекрасная наследственность. Дело в другом. Ищи другую проблему!

Глухой стук коленей о пол.

— Простите, Ваше Высочество… но неделя — это слишком долго. У меня не осталось вариантов. Она абсолютно здорова. Все каналы в норме.

— Пошли прочь!

Послышался грохот закрываемой двери, следом в неё полетело что-то тяжелое.

Амелия.

Амелия Арвендел.

Жена.

Амелия — это я? Амелия Вальдес — это я.

Да, я помню это имя. Когда я стала женой? Чьей женой? Я принцесса? Что-то знакомое царапнуло память острым краем. Я повторяла про себя свое новое имя, как молитву, и не понимала, почему от него по коже бегут мурашки.

Неделя? Целая неделя?

Тьма снова попыталась сомкнуться, но голоса уже не отпускали.

— Мама проснётся?

Тонкий, робкий голосок прозвучал совсем рядом, а потом щеки что-то коснулось. Невесомое, теплое…

Пауза. И тот же мужской голос, но уже без ярости, тёплый, почти ломающийся:

— Да, сынок. Она обязательно проснётся. Давай, Тео, сейчас надо пообедать, а потом мы посидим с мамой.

Тео.

Я знаю это имя. Теодор. Мой сын.

Осознание ударило подобно молнии, разорвавшей ночное небо. Тьма разом потеряла свою привлекательность, отступая перед всепоглощающей материнской любовью и паническим страхом за ребенка. Я выгнулась дугой на мягкой постели, жадно, с громким хрипом втягивая в легкие воздух, словно утопающий, наконец-то вынырнувший на поверхность, и резко распахнула глаза.

Свет нещадно резанул по отвыкшим глазам. Я зажмурилась, тихо застонав от того, как саднило пересохшее горло. Послышался грохот отодвигаемого стула.

— Милли? — мужской голос дрогнул, сорвавшись на хрип. В нем смешались неверие и отчаянная надежда.

Я с трудом разлепила тяжелые веки. Первое, что я увидела сквозь мутную пелену, закрывавшую глаза, — мужское лицо. Осунувшееся, с резкими тенями под глазами и глубокой складкой между бровей. Мужчина выглядел так, будто сам только что вернулся с того света. А рядом, на его руках...

— Мама! — радостно взвизгнул Тео и заерзал, пытаясь вырваться.

Мой мальчик, с перемазанной молочной кашей мордашкой.

— Тео... — сипло выдохнула я, пытаясь приподняться, но тело казалось чужим и неподъемным.

Мужчина оказался рядом в одно неуловимое движение. Осторожно, словно я была сделана из тончайшего хрусталя, он опустился на край кровати. Одной рукой он по-прежнему бережно придерживал Тео, а другой, горячей и чуть подрагивающей, коснулся моей щеки. Я вглядывалась в его резкие черты, в знакомые шрамы на щеке… Память потихоньку возвращалась, как ручеек, капля за каплей пробивая себе дорогу; в сознании мелькали картинки из прошлого.

— Касс… Это ты, Касс…

И в этот момент, вместе с окончательно прояснившимся сознанием, на меня ледяной лавиной обрушилась память последних дней.

— Касс! — я в панике вцепилась немеющими пальцами в его рукав. — Эрик... Эрик хотел забрать Тео!

— Тш-ш-ш, не волнуйся, милая моя, любимая, всё хорошо, ты в безопасности, Тео в безопасности. Больше никто и никогда не посмеет тебя обидеть, — Касс перехватил мою руку и стал исступленно покрывать её поцелуями, прижимаясь горячими губами к моим пальцам, к тонкому запястью. — Великая Матерь... я думал, я потерял тебя, Милли.

Он осторожно усадил Тео на кровать рядом со мной, а сам подался вперед и уткнулся лбом мне в плечо. Я почувствовала, как его широкие, напряженные плечи слегка подрагивают. Этот сильный, несгибаемый мужчина, генерал, заставляющий трепетать врагов, сейчас цеплялся за меня так, словно я была единственным, что удерживало его на краю пропасти.

Я подняла ослабевшую руку и нежно провела по его жестким темным волосам, слегка массируя кожу головы, так же, как и три года назад. — Я слышала твою колыбельную, Касс, — едва слышно прошептала я. — Расскажи мне, что произошло.

Он глубоко вздохнул, беря себя в руки, и немного отстранился. В его глазах плескалась такая безграничная нежность, что у меня перехватило дыхание.

— Милли, сначала нужно набраться сил. Сейчас тебя приведут в порядок, накормят... — Касс резко вскочил с кровати, в два широких шага пересек комнату и распахнул дверь. От его генеральского рыка, казалось, содрогнулись стены: — Оран! Целителя сюда! Горничных, бульон для Её Высочества, живо!

— Касс... — неуверенно позвала я, когда он закрыл дверь и снова повернулся ко мне. — Почему ты называешь меня «Её Высочеством»?

— Я всё тебе расскажу, родная, всё, — мягко пообещал он, садясь обратно на край постели. — Но сначала поешь.

Я обняла Тео, который тут же радостно залез ко мне под бок и доверчиво прижался, пачкая надетую на меня сорочку остатками каши. Сорочка, к слову, была не моя, а очень дорогая, из тончайшего шёлка, как будто я вернулась в ту, свою старую жизнь.

Я посмотрела на Касса. В груди разливалась такая щемящая, теплая нежность, что на глаза снова навернулись слезы.

— Какое счастье видеть тебя зрячим, Касс. Я так мечтала об этом. — Я прислонилась к нему, вдыхая его такой родной и почти забытый запах.

Касс обнял нас обоих, бережно прижимая к себе.

— Как же я люблю тебя, Милли, — произнес он с такой обезоруживающей искренностью, что мои щеки мгновенно вспыхнули румянцем. — Целая неделя... Неделя без сознания. Я чуть с ума не сошел.

Ответить я не успела. Дверь распахнулась, и в покои, тихо ахая, вбежали горничные: одна из них уже несла поднос с горячим бульоном, вторая — таз с водой, третья — ворох каких-то тканей. Следом влетел запыхавшийся, перепуганный целитель со своим саквояжем, и в комнате сразу стало суетливо и многолюдно.

Целитель приблизился к постели в полупоклоне. Касс нависал над ним, словно грозовая туча, скрестив руки на груди, отчего бедняга-лекарь, казалось, старался стать еще меньше.

— Ваше Высочество, — он низко склонил голову, не смея поднять глаз. — Позвольте осмотреть вас.

Слова повисли в воздухе. «Ваше Высочество». Я замерла, опешив. В голове замелькали обрывки мыслей: чтобы меня так называли, нужно было как минимум стоять с принцем у алтаря, но нашей женитьбы с Кассом в реальности никогда не было! Я бросила быстрый, непонимающий взгляд на Кассиана. Он смотрел на меня не отрываясь, его взгляд был спокойным и уверенным. «Доверься мне», — читалось в его черных глазах.

Ладно, Касс знает, что делает. Я коротко кивнула лекарю.

Целитель поднял руки, и с его пальцев сорвались пульсирующие изумрудные нити магии. Они мягко окутали мое тело. Зеленоватые блики заплясали на стенах комнаты. Спустя пару минут свечение плавно втянулось обратно в ладони лекаря, и он шумно, с явным облегчением выдохнул.

— Поразительно… — пробормотал он себе под нос, а затем громче отчеканил: — Всё в норме. Резерв полон, магические каналы сияют, как новенькие, никаких повреждений нет. Но стоит перестраховаться.

Целитель суетливо защелкал замками своего саквояжа, выкладывая пузыречки с зельями.

— Ваше Высочество, пожалуйста, строго соблюдайте постельный режим ещё пару дней, — затараторил он, пятясь к двери. — Полноценно питайтесь, дышите свежим воздухом. Принимайте эти укрепляющие зелья каждый день. И умоляю, не поднимайте Его Высочество на руки! Вам пока нельзя поднимать ничего тяжелее ложки!

У меня вытянулось лицо. Я медленно, очень медленно перевела взгляд на Касса. На его двухметровый рост, на широченные плечи, затянутые в темный военный мундир, на гору литых мышц. Я мысленно представила, как пытаюсь поднять этого мужчину на руки, и у меня нервно дернулся уголок губ. Я как бы и не собиралась…

И тут мой взгляд упал на Тео, который с важным видом ковырял пальцем шелковое покрывало. Лекарь, уходя, отвесил ему низкий поклон. Мой двухлетний сын — тоже «Его Высочество»?! Великая Матерь, да что вообще здесь происходит?!

Ответить мне не дали. Едва за целителем закрылась дверь, комната наполнилась птичьим щебетанием горничных. Дальше всё слилось в одну пеструю круговерть. Плеск теплой воды с ароматом лаванды. Осторожные касания мягких полотенец. Шуршание баснословно дорогого, струящегося шелка глубокого синего цвета, в который меня бережно облачили. Звон серебряной ложки о фарфоровую пиалу с горячим, золотистым бульоном, который влил в меня новые силы. Плавные движения гребня, распутывающего мои волосы. Горничные знали свое дело и быстро привели меня в порядок.

И вдруг всё стихло. Последняя служанка с влажными полотенцами выскользнула за дверь. Тяжелый замок мягко щелкнул, отрезая нас от остального мира. В комнате остался лишь приглушенный треск дров в камине да тихое сопение Тео.

Касс стоял у окна, прислонившись плечом к каменной кладке, и неотрывно смотрел на меня. В отсветах огня его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах плескалась бездна тепла.

Я отставила пустую пиалу на прикроватный столик, поправила непривычно гладкий, тяжелый шелк на коленях и встретила его взгляд.

— А теперь, Касс, — твердо произнесла я, — объясни мне, что происходит?