Жар начался на рассвете — именно тот жар, которого так опасался Гром накануне вечером. Я проснулась от неудобной позы на табуретке и сразу почувствовала неладное: дыхание Дариана участилось, лоб под моей ладонью пылал сильнее, чем должен был.

— Гром! — позвала я, вскакивая. — У него жар!

Гром влетел в комнату мгновенно — похоже, не спал вовсе — и прижал тыльную сторону ладони ко лбу Дариана.

— Плохо, — буркнул он. — Рана воспалилась. Нужны настоящие травы, не то, что было под рукой ночью.

— Где их взять?

— Знаю одну знахарку, — сказал Гром, уже натягивая плащ. — Живёт на другом конце квартала. Не самый безопасный маршрут при свете дня, но выбора немного.

— Я останусь с ним, — сказала я.

— Знаю, — кивнул Гром. — Пискля, приглядывай за окнами.

Ворон, дремавший на балке, встрепенулся и коротко каркнул в знак согласия, а Гром вышел стремительным, тяжёлым шагом, оставив меня наедине с раненым.

Дариан метался в полудрёме, что-то бормоча себе под нос на местном языке. Я смочила тряпицу в холодной воде и приложила ко лбу, стараясь двигаться мягко.

— Ада, — прошептал он вдруг, открывая мутные от жара глаза.

— Я здесь, — сказала я, беря его за руку. — Никуда не делась.

— Прости, — пробормотал он. — За вчера. За то, что напугал тебя.

— Молчи, — велела я. — Береги силы.

Он не молчал. Говорил обрывками, путано, перескакивая с одного на другое, — то звал по имени кого-то, кого я не знала, то бормотал что-то про клятву и про снег, которого в этих широтах, кажется, отродясь не бывало. Один раз стиснул мою руку так крепко, что стало больно, и выдохнул одно только слово — "останься" — прежде чем снова провалиться в беспамятство.

Я сидела рядом, слушая этот сбивчивый, лихорадочный монолог, и ловила себя на мысли, что часть меня — та самая, привыкшая годами анализировать чужие слова в поисках скрытого смысла, — уже раскладывает услышанное по полочкам. Кто-то по имени Лира. Снег. Клятва. Кусочки чужой боли, которые мне не полагалось видеть в таком виде — без разрешения, без контекста.

Мне стало стыдно. Как будто я подслушивала чужой дневник.

— Тебе нужно поспать, — сказала я тихо, хотя он вряд ли слышал.

Гром вернулся с мешочком трав, заварил горький до одури отвар, и к вечеру, как и обещал, жар начал спадать. Дариан всё ещё оставался бледным, слабым, но взгляд его прояснился, а дыхание выровнялось. Гром, убедившись, что худшее позади, объявил о разведке окрестностей и вышел вместе с Пикслей.

— Как ты? — спросила я, садясь рядом с топчаном.

— Живой, — ответил Дариан слабо. — Что, признаться, приятно удивляет.

— Ты помнишь, что говорил в бреду? — спросила я осторожно.

Он нахмурился, явно пытаясь восстановить обрывки памяти, и по тому, как изменилось его лицо — неловкость, тень чего-то похожего на испуг, — я поняла: помнил не всё, но достаточно, чтобы забеспокоиться.

— Немного, — признал он. — Обычно я не так разговорчив.

— Я заметила, — сказала я мягко. — Не переживай. Ничего компрометирующего. Разве что имя какое-то упоминал. Лира?

Что-то мелькнуло в его глазах — боль, тщательно запертая на замок, — и он отвёл взгляд.

— Не сейчас, — сказал он тихо. — Пожалуйста.

— Хорошо, — согласилась я, не настаивая. Есть вещи, которые нельзя вытаскивать силой, даже из лучших побуждений. Особенно из лучших побуждений.

Мы помолчали. Огонь в очаге за стеной потрескивал ровно, и в этой тишине, впервые за долгие дни, не было ничего, кроме облегчения — тупого, разлитого по всему телу облегчения от того, что он жив, что жар спал, что завтра не придётся хоронить кого-то ещё.

— Спасибо, — сказал он вдруг. — За то, что осталась.

— Не за что было благодарить, — сказала я. — Мне особо некуда было идти.

— Всё равно, — сказал он. — Спасибо.

Он посмотрел на меня — долго, слишком долго для обычного взгляда благодарности, — и я почувствовала, как в груди что-то предательски ёкнуло. Ситуация до нелепого напоминала сцену из плохого романа: тесная комната, свеча, раненый герой и глупое, колотящееся сердце. Не хватало только закадрового скрипача.

Я улыбнулась этой мысли, он спросил, что смешного, я мотнула головой — не объяснять же, что мысленно уже пишу заголовок для уже несуществующего блога: "Как понять, что вы влипли, находясь в другом измерении". Вместо ответа я потянулась поправить съехавшее одеяло.

Он потянулся в этот же момент — перехватить мою руку, то ли из благодарности, то ли просто на ощупь в полутьме, — и наши лица оказались неожиданно, неловко близко. Слишком близко, чтобы делать вид, что это ничего не значит. Слишком быстро, чтобы кто-то из нас успел решить, стоит ли отстраняться.

Поцелуй вышел коротким и совершенно нечаянным — как будто оба одновременно совершили одну и ту же ошибку и слишком поздно это поняли. Он отстранился первым, резко, точно обжёгся, и в свете свечи я увидела на его лице растерянность пополам с паникой.

— Прости, — выдохнул он. — Это было... не стоило.

— Ничего, — пробормотала я, хотя щёки горели так, что впору было прикладывать ту же холодную тряпицу.

Мы оба замолчали, глядя в разные стороны. Тишина стояла настолько неловкая, что я почти обрадовалась, услышав снаружи знакомое карканье — Пискля возвращался, и вечер обещал стать ещё более странным.

Наутро Дариан уже сидел, привалившись спиной к стене, — бледный, но явно шедший на поправку. Заметив, что я проснулась, он тут же отвёл взгляд и уставился на половицы с внезапным научным интересом.

— Доброе утро, — сказала я, садясь и стараясь звучать буднично, хотя вчерашняя неловкость никуда не делась и, судя по всему, успела за ночь прочно поселиться в комнате вместе с нами.

— Доброе, — ответил он коротко.

Пауза затянулась так надолго, что я почти услышала, как где-то на балке многозначительно завозился Пискля.

— Насчёт вчерашнего, — начал Дариан наконец, и по тому, как напряглась его челюсть, я поняла: сейчас последует что-то, что мне совсем не понравится.

— Слушаю, — сказала я, хотя внутренний голос уже подсказывал заготовленную формулировку отказа раньше, чем он успел её произнести.

— Это было ошибкой, — сказал он ровно, тем самым голосом, которым отдавал приказы в первую нашу встречу. — Не потому что мне не... — он запнулся, явно подбирая слово потише, — не потому что это было неприятно. А потому что рядом со мной ты в большей опасности, чем без меня. Кассель, орден, Гончие — все, кто хоть немного смыслит в деле, знают: привязанность протектора к тому, кого он защищает, всегда используют против обоих. Я не собираюсь повторить одну и ту же ошибку дважды.

— Ты имеешь в виду Лиру, — сказала я тихо.

Он вздрогнул, точно я произнесла запретное слово, и на мгновение мне показалось: сейчас он снова замкнётся, спрячется за суровостью, как за щитом.

— Я имею в виду, — сказал он вместо этого, — что три дня знакомства — слишком короткий срок, чтобы рисковать твоей жизнью ради того, что, возможно, всего лишь последствие пережитого страха и близости в чрезвычайных обстоятельствах.

— Как удобно всё объяснить психологией, — заметила я, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем ощущалось внутри. Задели больнее, чем я готова была признать вслух, — и, как обычно в таких случаях, я спряталась за иронией быстрее, чем успела осознать, что делаю. — У меня, между прочим, новомодного диплома в этом вопросе нет, зато опыта, возможно, побольше.

— Может быть, — сказал он тихо. — А может, у тебя просто привычка убедительно называть одно другим.

Это ударило больнее, чем он, вероятно, рассчитывал, — и я не стала спорить, хотя внутри всё сжалось от несправедливости сравнения.

— Хорошо, — сказала я вместо этого, поднимаясь на ноги и старательно избегая его взгляда. — Ошибка так ошибка. Больше не повторится.

— Ада, — начал он, но я уже шагнула к двери.

— Пойду посмотрю, не готов ли завтрак, — сказала я, и голос предательски дрогнул на последнем слове. — У некоторых из нас, знаешь ли, есть привычка сбегать от неловких разговоров в сторону еды.

Внизу Гром гремел посудой, а Пискля, завидев меня на лестнице, тут же навострил уши — вернее, то, что у ворон условно считается ушами.

— Ну как он там? — спросил Гром, не поднимая головы от котла.

— Жив, — коротко ответила я.

Пискля издал звук, подозрительно похожий на смешок.

— А что вчера произошло? — спросил он с наигранной невинностью, от которой сразу стало ясно: он прекрасно всё видел или, по крайней мере, обо всём догадался.

— Ничего, — буркнула я, усаживаясь за стол с гораздо большим стуком, чем требовалось. — Совсем ничего.

— Ничего, — протянул Пискля, — звучит подозрительно похоже на всё самое важное.

— Пискля, — предупреждающе произнесла я.

— Молчу, — каркнул он, но взгляд его продолжал светиться неприкрытым любопытством ещё добрых пять минут, пока Гром не шикнул на него за настойчивостью, недостойной приличного ворона.

Дариан спустился чуть позже, бледный, собранный, с лицом наглухо запертой на все засовы двери. Весь завтрак прошёл в подчёркнуто деловом обсуждении дальнейшего плана — как будто вчерашней ночи не существовало вовсе.

Он поел быстро, объявил, что пойдёт проверить обстановку на улице, и вышел, оставив меня наедине с Громом, Пикслей и тарелкой остывающей каши, аппетит к которой пропал напрочь.

Гром некоторое время молчал, деловито гремя посудой, а потом вдруг хмыкнул себе под нос — многозначительно, с явным намерением, чтобы я это услышала.

— Что? — спросила я, не выдержав.

— Ничего, — сказал он с преувеличенной невинностью, которая давалась ему хуже, чем Пискле. — Просто вспомнил, как двадцать лет назад Дариан точно так же отводил взгляд от одной девушки. Тоже говорил что-то про опасность и неподходящее время. Кончилось тем, что он ещё год промучился, прежде чем набрался смелости.

— Замечательная история, — буркнула я. — Особенно утешительная часть про год мучений.

— Я не заканчивал, — невозмутимо продолжил Гром. — В тот раз девушка сама не выдержала и первая поцеловала его на пороге казармы, при всём личном составе. С тех пор весь гарнизон над ним подшучивал полгода.

— К чему ты это рассказываешь?

— К тому, — сказал Гром, — что у парня, судя по всему, врождённая проблема с распознаванием подходящего момента. Это семейное, я бы сказал, наследственное упрямство, если бы не знал точно, что родни у него не осталось.

Пискля, до этого молча наблюдавший за разговором с высоты дверного косяка, каркнул с явным удовольствием:

— Лично я голосую за повторение сценария с казармой. Только на этот раз при полном составе присутствующих, для симметрии. У меня отличная память на драматические сцены, обязательно расскажу потомкам.

— У воронов бывают потомки? — спросила я, невольно улыбнувшись впервые за утро.

— Метафорически, — парировал Пискля. — Все молодые вороны в округе так или иначе мои духовные наследники. Я формирую их вкус к качественным сплетням с раннего птенцовства.

— Утешительно, — сказала я. — Хотя бы кто-то в этом доме верит в моё счастливое будущее.

— Верю не только я, — неожиданно серьёзно сказал Гром, отставляя котёл в сторону. — Просто он, — кивок в сторону двери, куда вышел Дариан, — слишком долго верил, что счастье полагается кому угодно, только не ему. С этим, знаешь ли, не поспоришь логикой. Тут только время и упрямство помогают.

— У меня как раз есть небольшой избыток упрямства, — призналась я. — Могу поделиться, если понадобится.

— Не сомневаюсь, — хмыкнул Гром. — Ты производишь впечатление человека, способного переупрямить даже само Небесное Слово, если оно вдруг решит встать у тебя на пути.

Я невольно задумалась над этим сравнением, глядя в окно, за которым бледное утреннее небо постепенно светлело, обнажая едва заметный, тающий с рассветом контур той самой Косы — созвездия, восходящего не по расписанию.

— Кстати о Небесном Слове, — сказала я. — Пискля, ты не в курсе, что означает восход Косы раньше срока? Вчера Дариан не договорил толком.

Ворон посерьёзнел, насколько вообще способна посерьёзнеть птица его комплекции.

— Разное говорят, — сказал он. — Одни толкуют как знак большой перемены власти. Другие — как предвестие войны. А есть совсем древнее толкование, из книг ещё времён Сольмар: ранний восход Косы означает, что на небе появилось нечто, чего оно не может правильно прочитать. Аномалия. Помеха в узоре.

— То есть я, — тихо сказала я.

— Возможно, — осторожно ответил Пискля. — А возможно, простое совпадение движения планет. Небо, знаешь ли, не всегда говорит именно о том человеке, который решил, что речь идёт непременно о нём.

— Утешительно, — повторила я уже без прежней иронии, чувствуя, как внутри снова зашевелилась знакомая тревога — не из-за отвергнутого поцелуя, а из-за куда более фундаментального вопроса: что, если моё присутствие здесь портит узор неба?

Дариан вернулся спустя четверть часа, отряхивая с плаща капли утреннего тумана, и первым делом окинул комнату быстрым, привычным взглядом — проверка на предмет опасности, ставшая уже рефлексом. Не заметив ничего тревожного, он выдохнул чуть свободнее и подошёл к столу.

— Патрулей у дома не видно, — доложил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Но восточные кварталы, судя по слухам на рынке, прочёсывают всё усерднее с каждым днём.

— Как насчёт Косы? — спросила я, не удержавшись. — Спрашивала у Пискли, что означает её ранний восход. Получила ответ уровня расплывчатого гороскопа на сайте с рекламой БАДов.

Дариан бросил быстрый взгляд на ворона, потом на меня, и на секунду в его глазах промелькнуло что-то похожее на настороженность.

— Ранний восход Косы, — сказал он медленно, — редко бывает добрым знаком. Но точных толкований никто не знает. Последний раз она восходила не по расписанию перед самым переворотом Илсевет.

Комната притихла. Даже Пискля, обычно готовый прокомментировать что угодно, промолчал, склонив голову набок.

— Замечательно, — пробормотала я. — То есть либо я безобидная аномалия в узоре неба, либо предвестник новой гражданской войны. Мне определённо стоило уточнять детали контракта перед тем, как падать в этот мир.

— Мы не знаем наверняка, — сказал Дариан тихо, и, несмотря на всю утреннюю неловкость между нами, в его голосе прозвучало что-то похожее на желание успокоить. — Небо говорит загадками. Люди слышат в них то, чего боятся сами.

— Обнадёживающая философия, — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Дариан коротко кивнул и отвернулся к окну, а я вернулась к остывшей каше, чувствуя, как утро, начавшееся с такой болезненной неловкостью, постепенно превращается в нечто более сложное — смесь обиды, упрямства и упрямой, не желающей угасать надежды.

Я улыбалась, шутила, поддерживала разговор, стараясь, чтобы никто не заметил, чего мне это стоит. Старая привычка, отточенная годами эфиров с бокалом в руке и улыбкой на лице, пока внутри всё горело совсем другим огнём. Профессиональная деформация. Даже сердце умею разбивать себе с сохранением лица — подписчицы бы аплодировали.