План, составленный за завтраком, оказался проще, чем я ожидала: явиться к Касселю раньше срока, не дожидаясь истечения трёх дней, и говорить с позиции силы, а не страха. Дариан считал это рискованным. Гром считал это безумием. Я считала это единственным способом перестать чувствовать себя вещью, которую передают из рук в руки без права голоса.

Разговаривать с Дарианом после вчерашнего было неловко — мы оба старательно обсуждали исключительно тактику, маршрут и возможные вопросы Касселя, избегая всего, что могло бы напомнить о случайном поцелуе и ещё более случайном отказе. Получалось у нас, признаться, плохо: неловкие паузы вклинивались в разговор с завидной регулярностью.

— Ты уверена? — спросил Дариан в третий раз за утро, пока мы шли к назначенному месту встречи — на этот раз не пустырю у Врат Пепла, а неприметному дому на окраине, где, по словам Пискли, Кассель вёл дела подальше от лишних глаз.

— Уверена настолько, насколько вообще можно быть уверенной перед разговором с человеком, устроившим засаду на собственных соратников, — ответила я, поправляя на ходу многострадальную футболку, которую так и не сменила на местную одежду — маленький акт упрямства, значивший для меня больше, чем казалось со стороны.

— Это не отвечает на вопрос, — заметил он.

— Значит, не уверена, — призналась я. — Но иду всё равно.

Гром, увязавшийся с нами до угла улицы, остановился, скрестив руки на груди с видом человека, готового прочитать нотацию, невзирая на очевидную бесполезность подобного занятия.

— Мне это не нравится, — объявил он. — Идти прямиком в логово интригана без плана отступления — худшая идея, которую я слышал за последний месяц. А я слышал много плохих идей, поверьте моему богатому опыту.

— У нас есть план отступления, — возразила я. — План называется "быстро уйти, если станет совсем плохо".

— Блестящая тактика, — фыркнул Гром. — Достойна учебников по военному делу.

Пискля, круживший над нашими головами, спикировал вниз и приземлился на плечо Дариана с явным намерением высказаться.

— Лично я, — объявил он, — считаю план прекрасным именно в своей простоте. Сложные планы обычно проваливаются от собственной сложности. Простые хотя бы имеют шанс сработать по чистой случайности.

— Обнадёживающая философия, — пробормотала я в который раз.

— Всегда пожалуйста, — невозмутимо ответил ворон. — Кстати, раз уж речь зашла о логове интригана: если что-то пойдёт не так, я буду кружить снаружи. Один короткий крик — всё спокойно. Три коротких — бегите. Пять — тоже бегите, но я уже улетел за подмогой.

— Успокаивающая детализация, — заметил Дариан сухо.

— Стараюсь, — подтвердил Пискля с достоинством.

Гром покачал головой, глядя на нашу компанию с видом человека, окончательно смирившегося с абсурдностью происходящего.

— Идите уже, — буркнул он. — И постарайтесь не устроить ещё одну ловушку на мою больную голову. Вчерашней хватило на месяц вперёд.

Дом Касселя снаружи выглядел обманчиво скромным — невысокий, с выцветшими ставнями, ничем не выделяющийся среди соседних построек. Внутри всё оказалось иначе: дорогая мебель, картины в тяжёлых рамах, ковры настолько мягкие, что шаги тонули в них без единого звука. Пахло здесь не пылью и не сыростью, как в большинстве домов, где нам приходилось скрываться последние дни, а чем-то дорогим — воском для полировки дерева и лёгкими нотками благовоний, тлевших в маленькой курильнице у окна.

На стенах кабинета висели карты — подробные, тщательно вычерченные, испещрённые пометками разноцветными чернилами, — и я невольно задержала взгляд на одной из них, изображавшей столицу с обозначенными маршрутами патрулей.

Сам Кассель сидел за столом в глубине комнаты, без своего драматичного плаща, в простой рубашке — он словно снял часть театрального костюма вместе с публичной ролью. Увидев нас, он отложил перо и откинулся в кресле с выражением человека, приготовившегося к интересной, хоть и неожиданной партии.

— Раньше срока, — заметил он, разглядывая нас обоих. — Похвальная решительность. Или отчаяние. Иногда сложно отличить одно от другого.

— Решительность, — твёрдо сказала я, входя в кабинет без приглашения и усаживаясь в кресло, явно предназначенное для более почтительных посетителей.

Кассель заметил мой взгляд, всё ещё задержавшийся на карте с патрулями, и коротко улыбнулся, ничуть не смутившись.

— Информация — основа власти, — заметил он. — Полагаю, вы понимаете эту истину лучше многих, учитывая вашу прежнюю профессию.

— Информация — основа доверия, если делиться ею честно, — парировала я. — А не оружие для манипуляции теми, кто вам доверился.

Кассель приподнял бровь, оценивая мою дерзость с интересом, но тут же спрятал его за вежливой улыбкой.

— Слушаю, — сказал он.

— У меня встречное предложение, — начала я, стараясь звучать так же спокойно, как звучала перед самыми капризными клиентами на Земле. — Вы предлагали мне защиту, обучение и дисциплину в высказываниях. Я отказываюсь от всех трёх пунктов в предложенном виде.

— Вот как, — протянул Кассель, сплетая пальцы перед собой. — И что взамен?

— Взамен, — продолжила я, — я предлагаю то, чего вы, кажется, не рассматривали как вариант: партнёрство равных, а не марионетку на верёвочках. Я помогу ордену, если понадобится моя помощь. Но говорить буду то, что считаю правдой, а не то, что вы сочтёте выгодным для текущей политической конъюнктуры.

Кассель молчал несколько долгих секунд, разглядывая меня с новым, более пристальным вниманием.

— Смело, — сказал он наконец. — Возможно, слишком смело для человека, чья жизнь зависит от доброй воли окружающих.

— Моя жизнь, — парировала я, — зависела от доброй воли окружающих ровно до вчерашнего вечера, когда ваши люди чуть не убили Дариана в вашей же собственной ловушке. После такого доброй воли я уже не жду ни от кого, включая вас.

Лицо Касселя на мгновение дрогнуло — тонкая трещина в безупречной маске вежливости, — но тут же вернулось к прежнему невозмутимому выражению.

— Досадное недоразумение, — произнёс он гладко. — Мои люди действовали превентивно, не имея точных инструкций.

— Ложь, — вмешался Дариан, до этого молча стоявший у двери. — Ты сам отдал приказ, Кассель. Я узнал форму твоих личных гвардейцев.

Повисло тяжёлое молчание. Кассель переводил взгляд с меня на Дариана и обратно, явно взвешивая варианты дальнейшего разговора, и по тому, как дёрнулся уголок его рта, я поняла: он оценивает, стоит ли продолжать отрицать очевидное или сменить тактику.

— Хорошо, — сказал он наконец, и голос его впервые за разговор потерял часть привычного бархата. — Допустим, приказ отдал я. Что это меняет? Дариан жив. Урок усвоен. Мы можем двигаться дальше.

— Меняет то, — сказала я, наклоняясь вперёд, — что я больше не верю ни единому вашему слову. А без доверия ваше предложение партнёрства выглядит немногим лучше предложения тюремного заключения с красивой обёрткой.

— Тогда что вы предлагаете взамен? — резко спросил Кассель, впервые за разговор показывая настоящее раздражение под слоем светской вежливости.

— Я предлагаю, — сказала я, чувствуя, как внутри разгорается та самая упрямая решимость, которая помогала мне выживать в двух мирах подряд, — чтобы вы перестали относиться ко мне как к инструменту достижения ваших целей. Я не корона. Не символ. Не марионетка для восстановления справедливости, как вы её себе представляете. Я человек, у которого есть собственное мнение о том, что правильно, а что нет.

— Человек, — повторил Кассель с лёгкой издёвкой, — выросший в мире, где ваше ремесло считалось развлечением для скучающих домохозяек. Простите за прямоту, но вы плохо представляете реальные ставки этой игры.

— Возможно, — согласилась я, не давая себя сбить с толку оскорблением. — Зато я прекрасно представляю, как выглядит человек, использующий чужую боль ради собственной выгоды, прикрываясь красивыми словами о справедливости. Такие люди на Земле тоже встречаются, знаете ли. Обычно их разоблачают быстрее, чем они рассчитывают.

Кассель прищурился, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на настоящий гнев, тщательно скрываемый годами придворной выдержки.

— Осторожнее с обвинениями, — процедил он.

— Осторожнее с ловушками для собственных людей, — парировала я. — Иначе однажды окажется, что желающих сотрудничать с вами не осталось вовсе, и придётся восстанавливать справедливость в гордом одиночестве.

Дариан за моей спиной шагнул ближе, встав рядом со мной, а не позади — жест, значивший больше любых слов, — и Кассель, заметив это, перевёл взгляд на него с новым, более настороженным вниманием.

— Ты выбираешь её сторону, — сказал он Дариану тихо. — Против ордена, которому присягал.

— Я выбираю честность, — ответил Дариан твёрдо, — против человека, который присягал тем же ценностям и предал их первым. Разница существенная, Кассель, даже если ты предпочитаешь её не замечать.

Кассель поднялся из-за стола, прошёлся до окна и остановился там, глядя на улицу спиной к нам, — поза, выдававшая напряжённые раздумья куда откровеннее любых слов.

— Совет не одобрит подобной самодеятельности, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Ни твоей, Дариан. А её — подавно.

— Тогда пусть Совет обсудит это со мной лично, — сказала я, поднимаясь на ноги. — Без посредников, без вашей избирательной передачи фактов. Я готова говорить с ними напрямую, как равная, а не как экспонат для рассмотрения.

Кассель обернулся, и на его лице отразилось нечто, похожее на смесь раздражения и невольного, тщательно скрываемого уважения.

— Вы понимаете, что делаете? — спросил он. — Прямая конфронтация с Советом может стоить вам куда больше, чем согласие на моё предложение.

— Понимаю, — сказала я твёрдо. — Но тихое согласие на ложь стоит мне куда больше в долгосрочной перспективе. Я уже однажды позволила чужим ожиданиям определять, что мне говорить вслух. Больше не собираюсь повторять эту ошибку.

Кассель долго молчал, разглядывая нас обоих с выражением человека, пересматривающего собственные расчёты на ходу.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Устрою встречу с Советом. Но предупреждаю: они не будут снисходительны к дерзости, какой бы искренней она ни казалась вам самой.

— Не жду снисхождения, — сказала я. — Жду честного разговора. Это разные вещи, хотя вам, кажется, привычнее путать одно с другим.

Мы вышли из дома Касселя в холодный полуденный воздух, и только оказавшись достаточно далеко, я позволила себе выдохнуть — долго, дрожаще, выпуская всё напряжение, накопленное за время разговора.

— Ты была великолепна, — тихо сказал Дариан, беря меня за руку.

— Я была в ужасе всё это время, — призналась я. — Просто хорошо скрывала.

— В этом и заключается настоящая смелость, — сказал он. — Не в отсутствии страха. В способности действовать вопреки ему.

Я посмотрела на него долгим взглядом, чувствуя, как внутри разгорается тепло, не связанное с холодным полуденным воздухом.

Он выпустил мою руку так резко, точно вдруг вспомнил, что вообще-то держать её не входило в план разговора, отведённого исключительно тактике.

— Знаешь, — сказала я, делая вид, что не заметила отдёрнутой руки, хотя внутри что-то неприятно кольнуло, — ты только что выбрал вопреки ордену. Публично. Перед человеком, способным превратить твою жизнь в кошмар из принципа.

— Знаю, — подтвердил он просто.

— Не жалеешь?

Он ответил не сразу — долгая пауза, за которую я успела придумать три возможных варианта ответа, и все три звучали не в мою пользу.

— Об этом решении — нет, — сказал он наконец, тщательно подбирая слова с осторожностью человека, разминирующего что-то взрывоопасное. — Орден нужно было поставить на место давно, независимо от того, кто именно оказался бы поводом.

— Как приятно узнать, что я просто удобный повод, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко, хотя получилось не особенно убедительно даже для меня самой.

— Я не это имел в виду, — быстро сказал он, и на секунду в его лице промелькнуло что-то похожее на растерянность — редкое зрелище для человека, обычно контролирующего каждую собственную черту лица с военной дисциплиной.

— Неважно, — отрезала я, хотя внутри было очень даже важно, и он, судя по короткому, тяжёлому вздоху, это прекрасно понимал.

Мы пошли дальше в молчании — том самом неловком, вязком молчании, что накопилось между нами со вчерашнего утра и, судя по всему, не собиралось развеиваться в ближайшее время, — и я поймала себя на мысли, что записываю этот разговор в тот же воображаемый блог, куда обычно складывала самые нелепые моменты жизни. "Как отказать женщине в отношениях, а через час взять её за руку и не заметить проблемы в этом сочетании". Подписчицы бы разорвали комментарии на цитаты.

Где-то вдалеке, над крышами домов, прокричал Пискля — один короткий крик, условный сигнал, означавший "всё спокойно", — и через минуту сам ворон приземлился рядом с нами, взъерошенный от полёта и полный нетерпеливого любопытства.

— Ну как? — каркнул он. — Рассказывайте всё, я пропустил самое интересное, кружа снаружи, как какой-то почтовый голубь на дежурстве.

— Кассель согласился на встречу с Советом, — сказала я, всё ещё чувствуя лёгкое головокружение от пережитого напряжения.

— Серьёзно? — Пискля наклонил голову набок, разглядывая нас обоих с явным недоверием. — Он прямо так взял и согласился? Обычно Кассель соглашается только на то, что уже спланировал заранее.

— Возможно, — медленно произнёс Дариан, и в его голосе прозвучала настороженность, которой не было ещё минуту назад. — Возможно, встреча с Советом — именно то, чего он и добивался с самого начала.

Я почувствовала, как теплое чувство победы, только что согревавшее грудь, начинает остывать под грузом этой новой, тревожной мысли.

— Хочешь сказать, я только что сыграла ему на руку? — спросила я тихо.

— Хочу сказать, — ответил Дариан, — что нам стоит готовиться к встрече с Советом гораздо тщательнее. Кассель никогда не сдаётся так легко, как сегодня. Если он согласился быстро, значит, у него уже готов следующий ход.

Гром, догнавший нас у поворота с явным облегчением на лице, притормозил, увидев наши помрачневшие выражения.

— Что случилось? — спросил он. — Судя по лицам, победа обернулась не такой уж и победой.

— Обернулась началом новой игры, — мрачно ответила я. — Причём, кажется, мы до сих пор не знаем всех её правил.

— Отлично, — буркнул Гром, разворачиваясь в сторону дома. — Обожаю игры без известных правил. Особенно те, где ставка — наши жизни.

— Добро пожаловать в мой обычный вторник, — пробормотала я, и, несмотря на нарастающую тревогу, все четверо — включая проворчавшего что-то Пикслю — невольно рассмеялись, шагая обратно сквозь холодный полуденный город навстречу неизвестности, которая теперь казалась ещё более непредсказуемой, чем несколько часов назад.

Дариан на ходу коснулся моего плеча — короткий, почти незаметный жест, — но я почувствовала в нём куда больше, чем простое прикосновение: молчаливое обещание, что бы ни готовил нам Совет, мы встретим это вместе, а не поодиночке, как было в самом начале нашего вынужденного знакомства.

— О чём думаешь? — спросила я, заметив задумчивое выражение на его лице.

— О том, — сказал он медленно, — что ещё неделю назад я бы скорее позволил Гончим схватить меня, чем довериться кому-то до такой степени, чтобы делить с ним подобный риск. А теперь я иду рядом с тобой, зная, что впереди Совет, способный уничтожить нас обоих, и почему-то не чувствую того же прежнего страха.

— Прогресс, — сказала я тихо, сжимая его руку крепче. — Медленный, но настоящий.

— Медленный, — согласился он с тенью улыбки, — но твой, кажется, врождённый оптимизм, наконец, начинает на меня действовать заразительно.

— Только не говори это вслух при Громе, — предупредила я. — Он немедленно займётся профилактикой суеверными оберегами.

Дариан тихо рассмеялся, и этот смех, лёгкий и настоящий, обнадёживал сильнее любых слов о безопасности — а мы тем временем шли навстречу самому опасному разговору из всех, что нам ещё предстояли.