— Не совсем, — повторил Гром, и от этих двух слов у меня подкосились ноги.

Я вцепилась в край стола, чувствуя, как холодеет всё тело, начиная с кончиков пальцев.

— Что случилось? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало мельче осиновых листьев.

— Засада, — коротко ответил Гром, стягивая с плеча плащ и являя взгляду перевязанное предплечье, тёмное от крови даже в тусклом свете очага. — Мы нашли, где держат Зарайю. Старая пристройка за казармами, охраняется слабо на первый взгляд. Слишком слабо, как выяснилось через минуту после того, как мы подошли ближе.

— Ловушка, — выдохнула я.

— Ловушка, — подтвердил Гром, опускаясь на скамью с тяжёлым вздохом человека, для которого признание собственной ошибки давалось труднее любой раны. — Кассель. Больше некому было знать, что мы пойдём именно туда именно этой ночью.

Меня замутило — не от вида крови на его руке, а от простого, ледяного осознания: Кассель, предлагавший мне защиту и обучение всего несколько часов назад, одновременно готовил ловушку для человека, которого называл своим соратником по ордену.

— Где Дариан? — повторила я, чувствуя, как паника медленно, но неумолимо подступает к горлу.

— Прикрывал отход, — сказал Гром, и в его голосе впервые за вечер прозвучало что-то похожее на настоящий страх за друга. — Велел мне уходить первым, предупредить тебя. Сказал, догонит.

— Сколько прошло времени?

— Достаточно, — мрачно ответил Гром, — чтобы я начал сомневаться, было ли это разумным решением — послушаться его приказа.

Пискля, до этого молча наблюдавший за разговором с балки, сорвался вниз резким, стремительным движением, взметнув перья.

— Я лечу искать, — объявил он. — Сверху виднее, чем вам, мечущимся по переулкам вслепую.

— Я иду с тобой, — сказала я, поднимаясь.

— Нет, — в один голос сказали и Гром, и Пискля, и в этой неожиданной синхронности прозвучало столько убеждённости, что я на секунду замерла.

— Дариан сказал, чтобы ты оставалась в доме, — напомнил Гром, поднимаясь следом с явным усилием, кривясь от боли в раненой руке. — Я дал ему слово.

— А если с ним что-то случилось прямо сейчас, пока мы тут спорим о данных обещаниях? — выкрикнула я, чувствуя, как голос предательски срывается на последнем слове.

Гром посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались понимание и непоколебимая твёрдость человека, привыкшего выполнять приказы даже вопреки собственным желаниям.

— Тогда я найду его быстрее один, — сказал он, — потому что не буду отвлекаться на то, чтобы прикрывать тебя. Оставайся здесь. Пожалуйста.

Слово "пожалуйста" далось ему явно нелегко — я видела это по тому, как дёрнулась его челюсть, — и именно из-за этой видимой сложности я нехотя кивнула, чувствуя себя предательницей самой себя.

Он вышел за дверь следом за Пикслей, растворившимся в темноте раньше, и я осталась одна в доме, пропахшем травами и остывающей похлёбкой, слушая, как собственное сердце колотится где-то в горле.

Одиночество в чужом доме, посреди ночи, в чужом мире оказалось едва ли не страшнее самой погони. Тишина здесь звучала иначе, чем земная тишина, — плотнее, сам воздух будто густел от тревоги. Огонь в очаге прогорал медленно, роняя редкие искры на закопчённый камень, и каждая искра заставляла меня вздрагивать — казалось, это не искра, а знак чего-то более зловещего.

Я подошла к окну, вглядываясь в тёмную улицу сквозь щель между занавесками. Обе луны стояли высоко, заливая крыши домов бледным двойным светом, а между ними, там, где раньше я видела серебристые трещины, теперь появилось что-то новое — тонкая красноватая нить, вплетённая в привычный узор неба. Она выглядела так, словно кто-то нацарапал по стеклу небосвода острым когтем.

Я не знала, что это значит на языке местной астрологии. Но интуиция, та самая, что годами вела меня через клиентские консультации, подсказывала: ничего хорошего эта нить не сулит.

Стол так и остался неубранным после ужина — миски с остывшей похлёбкой, хлебные крошки, ложка Дариана, брошенная на середине еды. Я машинально начала складывать посуду, просто чтобы занять руки, и с каждым движением ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху за дверью, к каждому скрипу половиц наверху, где, видимо, располагалась вторая комната дома.

Время шло. Или не шло вовсе — в такие моменты часы теряют всякий смысл, растягиваясь в бесконечную, вязкую массу тревоги.

Дверь распахнулась спустя, как мне показалось, целую вечность, хотя, судя по остывающему очагу, прошло не больше получаса. Гром ввалился внутрь первым, поддерживая обмякшую фигуру, повисшую у него на плече, — и у меня перехватило дыхание при виде Дариана: лицо бледное, почти серое, левый бок тёмный от крови, пропитавшей рубашку насквозь.

— Дариан! — выкрикнула я, бросаясь навстречу.

— Жив, — буркнул Гром, опуская его на топчан у стены с осторожностью, удивительной для человека его размеров. — Пока жив. Рана глубокая, но не смертельная, если верить моим скромным познаниям в подобных вопросах.

Дариан открыл глаза — мутные, полные боли, но узнавшие меня с первого взгляда — и попытался улыбнуться, что вышло скорее гримасой, чем настоящей улыбкой.

— Говорил же, — выдохнул он, — что круг мог вытянуть кого-то попроще. С кем-то попроще я бы сейчас не истекал кровью, объясняя, почему нарушил собственное обещание вернуться целым.

— Молчи, — велела я, хотя губы сами растянулись в дрожащей, испуганной улыбке облегчения. — Побереги силы для дыхания, а не для острот.

— Не могу, — прошептал он. — Это семейная черта. Шучу перед лицом смерти. Кажется, я перенял её у тебя за эти дни.

Гром уже деловито разрывал остатки чистой ткани на полосы, готовя перевязку, а я, вспомнив вдруг о существовании собственных рук, бросилась помогать, хотя понятия не имела толком, что делать с настоящей раной, а не с воображаемыми проблемами клиентов.

Пришлось помогать снимать пропитанную кровью рубашку, и на секунду, несмотря на весь ужас происходящего, я поймала себя на совершенно неуместной мысли о том, что даже сейчас, бледный и раненый, он выглядит так, что было бы преступлением не засмотреться. Тут же одёрнула себя — момент был явно неподходящий для подобных наблюдений — и сосредоточилась на бинтах.

— Что случилось? — спросила я, пока Гром промывал рану остатками воды из кувшина.

Дариан зашипел от боли, но заговорил — коротко, урывками, между вдохами:

— Пристройка оказалась пустой. Ни Зарайи, ни охраны, только приманка. Мы поняли слишком поздно — когда люди Касселя уже окружили нас с трёх сторон.

— Люди Касселя, — повторила я тихо, чувствуя, как ярость медленно вытесняет страх. — Не Регентства?

— Не Регентства, — подтвердил Гром мрачно, туго затягивая повязку под приглушённый стон Дариана. — Форма другая. Знаки другие. Кассель хотел не поймать нас для Регентства. Он хотел преподать урок лично.

— Урок чего? — выдохнула я.

— Что орден решает, — процедил Дариан сквозь зубы, — кому доверять находку. Не я. Не мои личные привязанности. Только Совет.

Ярость, копившаяся во мне последние минуты, прорвалась наружу прежде, чем я успела её сдержать.

— Он ранил тебя, чтобы доказать это? — выкрикнула я. — Человек, обещавший мне защиту и обучение несколько часов назад, устроил засаду на своих же соратников?

— Добро пожаловать в политику, — слабо усмехнулся Дариан, тут же снова скривившись от боли. — Здесь союзники меняются местами быстрее, чем звёзды на небе меняют дома.

Я замолчала, обдумывая услышанное, и внутри медленно, но неотвратимо укладывалась одна простая, отрезвляющая мысль: Кассель никогда не хотел защитить меня. Он хотел контролировать меня — так же, как контролировал орден, так же, как готовился контролировать корону, если план его когда-нибудь сработает полностью.

Я почувствовала себя обманутой — остро, знакомо, тем же самым чувством, что переполняло меня в день, когда клиентка написала мне о потерянных сбережениях. Только теперь по другую сторону обмана оказалась не я сама, а человек, лежавший передо мной, истекающий кровью из-за собственной привязанности ко мне.

— Это моя вина, — прошептала я.

— Нет, — твёрдо возразил Дариан, хотя голос его дрожал от слабости. — Это вина человека, решившего, что власть важнее верности. Не путай эти вещи.

Гром закончил перевязку и отступил, оценивая результат критическим взглядом хирурга, всю жизнь работавшего без диплома, но с богатым практическим опытом.

— Продержится до утра, если не начнётся жар, — сказал он. — Дальше нужен настоящий лекарь, а не моя стряпня из тряпок и травяных настоек.

— Спасибо, — выдохнула я, впервые за вечер позволив себе слёзы, которые давно рвались наружу.

— Не за что, — буркнул Гром, но в голосе его прозвучало что-то тёплое, почти отеческое. — Позабочусь о котле. Вам двоим, кажется, нужно поговорить, а мне — выпить чего-то покрепче похлёбки после сегодняшней ночи.

Он вышел в соседнюю комнату, оставив нас наедине с потрескивающим очагом и тяжестью произошедшего, повисшей между нами плотнее любого тумана.

— Прости меня, — сказала я тихо, садясь рядом с топчаном и осторожно беря его руку в свою.

— За что? — прошептал Дариан, не открывая глаз.

— За то, что круг вытянул меня, — сказала я. — За то, что теперь ты истекаешь кровью из-за незнакомки из другого мира, которая даже не просила, чтобы её сюда затаскивали.

Он открыл глаза — медленно, с явным усилием — и посмотрел на меня взглядом, в котором усталость смешивалась со страхом, куда более глубоким, чем простая благодарность за помощь.

— Хватит, — сказал он твёрдо, насколько позволяли остатки сил. — Я говорил это раньше как жалобу. Сейчас говорю иначе: я рад, что круг вытянул именно тебя. Даже сейчас, истекая кровью на чужом топчане.

Я замерла, не находя слов впервые за долгое время, — а он, воспользовавшись моим молчанием, слабо сжал мои пальцы своими, испачканными в засохшей крови, и в этом простом, слабом пожатии было больше нежности, чем в любых красивых словах, которые мы могли бы произнести вслух.

Я осторожно провела ладонью по его лбу, убирая влажную от испарины прядь волос, и почувствовала, как кожа у него горячее, чем должна быть, — первый тревожный признак того самого жара, которого так опасался Гром.

— Тебе нужно поспать, — сказала я тихо. — Побереги силы.

— Посиди рядом, — попросил он тихо, без обычной суровости в голосе, и от этой уязвимости у меня перехватило горло.

— Конечно, — сказала я, устраиваясь на низкой табуретке возле топчана, не выпуская его руки из своей.

Огонь в очаге за соседней дверью потрескивал ровно, отбрасывая на стены комнаты пляшущие тени, а запах трав и остывающей похлёбки постепенно уступал место другому — металлическому, тревожному запаху крови, который никакие сушёные пучки чеснока не могли перебить полностью.

— Знаешь, — сказал Дариан слабым, но на удивление ровным голосом, — у нас в ордене учили, что каждая рана — это своего рода транзит. Болезненный, неудобный, но временный. Проходит через тело, оставляет след, и жизнь продолжается дальше.

— Это самая странная попытка утешения, которую я слышала за последние дни, — сказала я, невольно улыбнувшись сквозь непросохшие слёзы. — А у меня богатый опыт по части странных утешений. Одиннадцать... — я снова запнулась, привычно ловя себя на упоминании цифры, которую обещала себе больше не считать вслух, — много лет консультировала людей в самых разных жизненных кризисах.

— Расскажи, — попросил он, явно пытаясь отвлечься от боли разговором. — Какой транзит был бы у меня сейчас, по-твоему?

Я задумалась, вглядываясь в его бледное лицо, в тёмные круги под глазами, в то, как крепко он всё ещё сжимал мою руку — боялся отпустить, даже в полубреду.

— Марс в оппозиции к чему-то очень упрямому, — сказала я наконец. — Возможно, к собственной гордости. Ты слишком долго считал, что должен нести весь груз в одиночку, не подпуская никого настолько близко, чтобы разделить его.

Он тихо, коротко рассмеялся — смех тут же превратился в стон от боли в боку, — и покачал головой.

— Слишком точно для выдуманного гороскопа, — пробормотал он.

— Я профессионал, — сказала я с гордостью, хотя голос предательски дрогнул на последнем слове. — Даже когда выдумываю на ходу.

Он замолчал, дыхание постепенно выравнивалось, веки тяжелели, и через несколько минут я поняла: он уснул, всё ещё сжимая мою руку — как якорь, удерживающий его на плаву посреди беспокойной, лихорадочной дремоты.

Я сидела так долго — не знаю точно, сколько именно, — слушая его дыхание, следя за тем, чтобы оно оставалось ровным, и глядя на огонь, пробивающийся сквозь щель приоткрытой двери соседней комнаты, где Гром, судя по звукам, действительно нашёл что-то покрепче похлёбки.

Пискля влетел в приоткрытое окно бесшумно, что для птицы его комплекции само по себе выглядело почти подвигом, и опустился на спинку моей табуретки, тяжело дыша — насколько вороны вообще способны тяжело дышать.

— Облетел весь квартал, — прошептал он, покосившись на спящего Дариана. — Людей Касселя и след простыл. Как испарились.

— Не удивительно, — тихо ответила я. — Ловушка сработала. Зачем им оставаться и рисковать вторым столкновением?

— Логично, — согласился Пискля, устраиваясь поудобнее. — Хотя логика в устах существа, разговаривающего с вороном в три часа ночи, звучит как последняя стадия отчаяния.

— У меня стадия отчаяния наступила ещё в подвале, при первой встрече, — призналась я слабо усмехнувшись. — Ты просто присоединился позже.

Ворон издал звук, подозрительно похожий на смешок, и притих, наблюдая за мной с тем внимательным прищуром, который у него, видимо, заменял выражение сочувствия.

— Он поправится, — сказал Пискля тише обычного, без привычной иронии в голосе. — Дариан крепче, чем кажется по перевязанным рёбрам. Я видел его и в худшем состоянии.

— Это должно меня успокаивать? — спросила я, глядя на бледное лицо спящего Дариана.

— Должно, — подтвердил ворон. — Хотя, признаю, звучит не слишком обнадёживающе без контекста. Просто поверь мне на слово: он не из тех, кто сдаётся из-за одной раны, пусть даже глубокой.

Я кивнула, не находя сил на ответ, и вернулась к молчаливому наблюдению за его дыханием, а Пискля устроился рядом, как молчаливый страж, — и впервые за этот тяжёлый вечер я почувствовала, что не одна в своей тревоге.

Гром заглянул в комнату спустя ещё какое-то время, окинул нас троих долгим взглядом — раненого Дариана, меня на табуретке и ворона на её спинке — и покачал головой с видом человека, наблюдающего сцену, которую не берётся комментировать вслух.

— Поспи хоть немного, — сказал он мне тихо. — Я подежурю до утра. У меня, в отличие от тебя, глаза давно привыкли не закрываться сутками, когда нужно.

— Не могу, — призналась я. — Не сейчас.

— Тогда хотя бы сядь удобнее, — буркнул он, придвигая мне запасное одеяло откуда-то из угла. — Замёрзнешь до утра на этой табуретке, и толку от тебя не будет ни ему, ни кому-либо ещё.

Я приняла одеяло молча, накинула на плечи и осталась сидеть у топчана, слушая ровное дыхание Дариана и тихий треск углей в соседней комнате, — и где-то на границе между тревогой и полным изнеможением сознание наконец сдалось, утянув меня в короткий, тревожный сон, полный обрывков подвала, серебряных трещин и голоса, повторявшего одну и ту же фразу снова и снова: круг вытянул именно тебя, круг вытянул именно тебя.

За окном тем временем небо начинало сереть, обещая рассвет, — и я знала: с этим рассветом придут новые вопросы, новые угрозы, новая необходимость решать, кому верить в мире, где вчерашние союзники оказывались завтрашними палачами.

Но сейчас, здесь, в тесной комнате Громова дома, был только он — бледный, раненый, живой, — и моя рука в его руке, и обещание, которое я мысленно дала себе в ту секунду: Кассель заплатит за эту ночь. Не местью. Чем-то более простым и более действенным — тем, что он ненавидел сильнее всего на свете: настоящей, неудобной, непокорной честностью.