Внутри дом Грома оказался куда уютнее, чем предполагал суровый фасад с подковами. Низкий потолок, тёмные бревенчатые стены, увешанные пучками сушёных трав и связками лука, очаг в углу, над которым булькал закопчённый котёл, — и запах, перебивающий даже уличный чеснок: наваристый, мясной, с нотками каких-то специй, от которого у меня немедленно свело живот голодной судорогой.

— Садитесь, — буркнул Гром, указывая на грубо сколоченный стол. — Есть похлёбка. Могу предложить, хотя обычно не кормлю женщин в чёрном в ночь двойной луны. Плохая примета.

— На мне серое, — напомнила я, усаживаясь на скамью, которая протестующе скрипнула под моим весом.

— В темноте всё чёрное, — парировал он с непоколебимой убеждённостью человека, для которого логика давно уступила место суевериям.

Дариан сел напротив меня, стянул перевязь с меча и повесил её на спинку скамьи — жест настолько привычный, что я поняла: он проделывал это тысячи раз в тысяче похожих домов. Лицо у него было усталым, под глазами залегли тени, а на скуле темнело едва заметное пятно грязи, которое ему, видимо, было лень стирать.

— У тебя грязь на лице, — сказала я, не удержавшись.

— Знаю, — ответил он, но руки к лицу не поднёс — слишком устал даже для такой мелочи.

Я потянулась было сама стереть пятно большим пальцем, но остановилась на полпути, вдруг остро осознав, насколько близко придётся для этого наклониться. Он тоже заметил движение — глаза на секунду метнулись к моей руке и обратно, — и неловкая пауза повисла между нами дольше, чем позволяли приличия. Я отдёрнула руку и сделала вид, что просто поправляла рукав.

Записать бы это в блог. "Пять признаков, что мужчина тебе нравится, хотя ты в этом ни за что не признаешься даже себе". Подписчицы бы оценили. Жаль, подписчиц у меня, вероятно, больше никогда не будет.

Гром разлил похлёбку по глиняным мискам, поставил передо мной одну из них с подчёркнутой осторожностью — явно опасался, что я могу взорваться от резкого движения, — и уселся напротив, скрестив руки на груди. На человеке его габаритов этот жест выглядел особенно внушительно.

— Рассказывай, — сказал он Дариану. — Всё. С самого начала, и не пропускай подробности про то, откуда взялась эта странная особа с птичьей лапой на груди.

— Это принт, — сказала я. — Меркурий. Планета такая.

— Планета с лапой, — повторил Гром недоверчиво, разглядывая мою футболку с прищуром — похоже, пытался прочитать в узоре скрытое пророчество.

— Долгая история, — сказал Дариан, принимаясь за похлёбку с явным облегчением человека, не евшего толком весь день.

— У меня целая ночь, — хмыкнул Гром. — И, судя по вашим лицам, вам всё равно больше некуда идти.

Дариан коротко, устало пересказал события последних дней — подвал, круг, побег, патруль, разоблачение перед хозяйкой лавки, встречу с Кассельем у Врат Пепла, — и по мере рассказа лицо Грома менялось от суеверной настороженности к чему-то более серьёзному, почти профессиональному.

— Три дня, — повторил он, когда Дариан закончил. — Кассель никогда не даёт много времени просто так. Значит, готовит что-то параллельно.

— Именно этого я и боюсь, — согласился Дариан.

Пискля, к этому моменту устроившийся на балке под потолком, каркнул с явным неудовольствием:

— Пока вы едите, я, между прочим, торчу без ужина. Хозяин дома, между прочим, забыл о гостеприимстве.

— Ты не гость, — буркнул Гром, не поднимая головы от миски. — Ты стихийное бедствие с крыльями.

— Обидно, — отозвался ворон без малейшей обиды в голосе, спускаясь на край стола и деловито выклёвывая кусок мяса прямо из чужой миски, за что заработал возмущённый взгляд хозяина дома.

— Убери клюв от моей похлёбки, — прорычал Гром.

— Уже убрал, — невозмутимо соврал Пискля, проглатывая добычу.

Я невольно рассмеялась — искренне, впервые за долгое время, наблюдая, как двухметровый суровый мужчина препирается с вороном за право на ужин. Со стороны это больше напоминало обычную семейную сцену за обеденным столом, чем заговор государственного масштаба.

— Вы двое давно знакомы? — спросила я, переводя взгляд с Грома на Дариана.

— Слишком давно, — ответил Гром прежде, чем Дариан успел открыть рот. — Вместе служили в ордене. Пока не случилось то, что случилось.

Комната вдруг стала тише. Дариан отставил ложку, лицо его закрылось, как дверь на засов, а Гром, кажется, только сейчас понял, что сболтнул лишнее. Он резко перевёл взгляд на котёл, точно там внезапно обнаружилось нечто крайне важное.

— Простите, — сказала я тихо. — Не буду спрашивать дальше, раз тема неудобная.

— Дело не в неудобстве, — сказал Дариан после паузы, и голос его звучал ровнее обычного — той нарочитой ровностью, за которой скрывается напряжение. — Просто эта история не рассказывается за ужином в первый вечер знакомства.

— Справедливо, — согласилась я, хотя внутри всё сжалось от любопытства, смешанного с уже знакомым чувством узнавания: у каждого здесь была своя рана, спрятанная за суровым лицом или суеверным жестом, и я начинала подозревать, что моя собственная история не так уж сильно отличалась от их.

Гром, явно желая сменить тему подальше от опасной территории, повернулся ко мне с новым вопросом, заданным тем же прямым, без обиняков тоном:

— А ты правда гадаешь по звёздам у себя дома?

— Гадала, — поправила я. — Прошедшее время. Настоящее время у меня теперь занято побегами от Гончих и переговорами с людьми в драматичных плащах.

— И как? Правда работало? Люди верили?

— Верили, — сказала я, машинально крутя в пальцах пустую ложку. — Правда, я до последнего не была уверена, что сама верю в то, что говорю. Но клиентам, как правило, не так важно, веришь ли ты сама. Важно, звучишь ли ты уверенно и совпадаешь ли с тем, что они хотят слышать.

Гром нахмурился, обдумывая эту мысль с той же основательностью, с какой обдумывал бы военную тактику.

— Здесь так нельзя, — сказал он наконец. — Здесь звёзды слушают тебя всерьёз, а не изображают, что слушают. Соврёшь небу — оно тебе это припомнит.

— Ободряюще, — пробормотала я. — Спасибо, что предупредил.

— Всегда пожалуйста, — невозмутимо ответил Гром, подливая себе ещё похлёбки.

За окном, где-то на соседней улице, тихо заскрипела калитка, и все трое — Дариан, Гром и даже Пискля — одновременно замерли, вслушиваясь. Секунда, другая. Скрип не повторился, где-то тявкнула собака и стихла, и напряжение постепенно отпустило комнату.

— Нервы ни к чёрту, — пробормотал Гром, качая головой.

— Обычное дело, — сказал Дариан, и в его голосе прозвучало что-то похожее на мрачный юмор.

— Кстати о нервах, — вмешался Пискля, снова взлетая на балку, откуда обзор был явно удобнее для драматических пауз. — Пока добирались сюда, моя сеть сообщила. У меня плохие новости, и я специально ждал десерта, чтобы их сообщить, но десерта, кажется, не предвидится, так что придётся сейчас.

Дариан напрягся мгновенно, вся расслабленность за ужином слетела с него, как маска.

— Зарайя, — сказал он не как вопрос, а как утверждение.

— Именно, — подтвердил Пискля, и в его голосе, обычно ироничном, впервые за вечер не было ни капли привычной насмешки. — Я облетел дворец перед тем, как найти вас у столбов. Её не было ни в покоях, ни в саду Провидцев, ни на вечерней службе, где она обязана присутствовать по долгу службы. Никто из слуг не видел её с самого утра.

Комната снова затихла, но на этот раз тишина была совершенно иного качества — тяжёлая, вязкая, полная невысказанного страха за человека, который рисковал ради нас куда больше, чем требовал простой долг.

— Может, заболела, — предположила я без особой убеждённости в собственном голосе.

— Может, — согласился Пискля, — но её служанка, которую мои шпионы подслушали недавно, шептала другой соседке, что покои Зарайи с утра проверяли люди Регентства. Тщательно. С обыском.

Дариан медленно поднялся из-за стола, и в его движениях появилась та жёсткая, собранная энергия, которую я уже успела распознать как признак настоящей тревоги, спрятанной за внешним спокойствием.

— Нужно узнать, где она, — сказал он. — Сейчас же.

— Ночью? — переспросил Гром. — Ты с ума сошёл. Патрули удвоены, ты сам говорил.

— Именно поэтому нужно сейчас, — отрезал Дариан. — Если её взяли под стражу, у нас есть часы, может, меньше, прежде чем допрос начнётся всерьёз. И если она заговорит о подвале, о круге, обо мне...

Он не договорил, но продолжение повисло в воздухе настолько отчётливо, что договаривать и не требовалось: если Зарайя не выдержит допроса, вся цепочка потянется прямиком к нам, и три дня, обещанные Кассельем, превратятся в считаные часы.

Я почувствовала, как холод пробирает меня изнутри — острее любого сквозняка из щелей в стенах Громова дома. Зарайя предупредила нас на рассвете, рискуя всем, что у неё было, — и теперь, возможно, платила за эту доброту цену, которую я не могла себе даже представить в полной мере.

— Я иду с тобой, — сказала я, вставая.

— Нет, — отрезал Дариан, даже не обернувшись.

— Да, — настояла я. — Если её взяли из-за нас, я не собираюсь отсиживаться у камина с похлёбкой, пока ты рискуешь один.

Он развернулся ко мне резко, и в глазах его читалось не раздражение, а страх, спрятанный за суровым лицом.

— Ты — единственное, ради чего Кассель, Регентство и половина этого города готовы устроить войну, — сказал он тихо. — Тащить тебя в самое пекло опасности — последнее, что я собираюсь делать сегодня ночью.

— А оставлять меня здесь, — парировала я, — пока ты один идёшь навстречу неизвестности, — это, по-твоему, безопаснее?

Гром, до этого молча наблюдавший за перепалкой, поднялся из-за стола с видом человека, привыкшего разруливать подобные споры силой авторитета, а не аргументов.

— Хватит, — прогудел он. — Я пойду с Дарианом. Ты, — он кивнул на меня, — останешься здесь, под защитой моих подков.

— А если Гончие найдут этот дом, пока вас не будет? — спросила я.

— Не найдут, — уверенно сказал Пискля. — Этот дом не значится ни в одном официальном реестре уже лет пятнадцать. Гром давно живёт мимо всех налоговых записей, за что, к слову, отдельное уважение.

— Спасибо за раскрытие моих коммерческих секретов, — буркнул Гром, но, судя по короткому огоньку в глазах, лесть ему польстила.

Дариан посмотрел на меня долгим взглядом, в котором тревога боролась с чем-то более тёплым, — и я впервые заметила, как сильно сжались его пальцы на рукояти меча. Он явно готовился к худшему исходу вечера задолго до того, как этот исход наступит.

— Обещай, что не выйдешь из дома, — сказал он.

— Обещаю, — сказала я, и, к собственному удивлению, в этот раз не добавила ни одной шутки следом.

Он коротко кивнул, коснулся моего плеча — жест, слишком мимолётный, чтобы называть его прикосновением, и всё же достаточно долгий, чтобы я почувствовала тепло его ладони даже после того, как он убрал руку, — и вышел за дверь вместе с Громом, оставив меня наедине с котлом остывающей похлёбки, вороном на балке и тревогой, которая никак не желала униматься.

— Не переживай так явно, — сказал Пискля, спускаясь мне на плечо с неожиданной осторожностью. — Дариан свою работу знает. И Гром, при всех его подковах, тоже не новичок в подобных делах.

— Дело не в их умениях, — призналась я тихо, глядя на дверь, за которой скрылись оба мужчины. — Дело в том, что Зарайя видимо рисковала ради нас, а мы даже не знаем толком, жива ли она сейчас.

Ворон помолчал, склонив голову набок, — непривычно серьёзный жест для существа, обычно предпочитавшего иронию любым другим эмоциям.

— Знаешь, — сказал он наконец, — за все годы, что я знаю Зарайю, она ни разу не производила впечатление человека, готового сдаться без боя. Дрожащие руки — не то же самое, что слабый характер.

Я кивнула, хотя слова эти принесли не так много утешения, как хотелось бы, и осталась сидеть за столом, слушая, как потрескивают дрова в очаге и как где-то далеко, на другом конце города, ночь продолжала скрывать в себе ответ на вопрос, который сейчас волновал меня сильнее любого другого.

Время тянулось невыносимо медленно. Я успела пересчитать все трещины на потолочных балках, дважды обойти маленькую комнату из угла в угол и один раз едва не разрыдаться над остывшей похлёбкой — не от голода, а от простого, тупого страха неизвестности, который оказался куда хуже любой конкретной опасности.

— Сядь, — посоветовал Пискля, наблюдая за моим третьим кругом по комнате. — Протрёшь дыру в полу.

— Не могу сидеть, — призналась я. — Руки дрожат, если сижу неподвижно. Хожу — хотя бы кажется, что я что-то делаю.

— Иллюзия деятельности — тоже деятельность, — философски заметил ворон. — У людей, я заметил, это распространённая стратегия выживания.

Я невольно улыбнулась, хотя улыбка вышла кривой и держалась на лице от силы секунду.

— Расскажи мне о ней, — попросила я, останавливаясь у окна и вглядываясь в тёмную улицу. — О Зарайе. Какая она?

Пискля задумался, взъерошив перья на груди тем движением, которое у него, видимо, заменяло глубокий вдох.

— Смешная, — сказал он наконец. — По-настоящему смешная, когда позволяет себе расслабиться. Собирает бабочек, представляешь? Находит уже погибших и засушивает крылья между страницами старых книг, хотя это давно вышло из моды при дворе.

— Интересно, — сказала я тихо.

— Ей бы понравилось, что тебе нравится, — ответил ворон. — Она давно искала кого-то, кто отнесётся к её ремеслу без придворного цинизма.

За окном что-то мелькнуло — тень, скользнувшая вдоль забора, — и я замерла, вглядываясь в темноту с колотящимся сердцем, пока не различила знакомый силуэт и характерную походку, тяжёлую, но при этом на удивление лёгкую для человека таких габаритов.

— Гром возвращается, — выдохнула я. — Один.

Дверь распахнулась прежде, чем я успела договорить, и на пороге возник Гром — без Дариана, с лицом мрачнее ночного неба снаружи. Правая рука его была неестественно прижата к боку, словно он что-то прятал и не спешил объяснять, что именно.

— Где Дариан? — спросила я, чувствуя, как земля будто уходит из-под ног.

— Задержался, — буркнул Гром, но голос его прозвучал слишком напряжённо для простого объяснения. — Велел мне возвращаться первым, предупредить вас. Зарайю действительно взяли под стражу этим утром.

— А он? — переспросила я, шагнув ближе. — С ним всё в порядке?

Гром помолчал секунду дольше, чем требовалось для простого ответа, и этой паузы хватило, чтобы у меня внутри всё оборвалось.

— Не совсем, — сказал он наконец.