Обувь мне раздобыл Гром — без единого слова, просто сунул в руки пару крепких сапог из своих запасов и другой потрёпанный, но целый плащ с капюшоном.

— Велики будут, — сказал он, оглядев мои ноги придирчивым взглядом сапожника. — Но лучше, чем шлёпать по городу в тапках, как беглянка из курятника.

— Спасибо, — искренне сказала я, натягивая сапоги и с наслаждением. — Если когда-нибудь напишу мемуары, тебе там отведу отдельную главу. "Мужчина, который спас меня от плоскостопия".

— Лучше не пиши мемуары, — буркнул Гром. — Меньше народу будет знать, где меня искать.

Плащ пах дымом и чужим потом, но скрывал футболку с Меркурием надёжнее любой маскировки, и уже через десять минут пути я поймала себя на мысли, что впервые за три дня выгляжу не как беглянка, а почти как местная жительница. Почти.

Врата Пепла оказались двумя каменными столбами посреди пустыря — серыми, точно вырезанными прямо из тумана. Между ними когда-то, видимо, вешали створки, но их сняли или сожгли давным-давно, и теперь проём вёл в никуда — просто рамка на фоне низкого багрового неба.

Пахло здесь пылью и чем-то металлическим, привкус которого я предпочла не опознавать точнее. Земля под ногами была вытоптана до плотности камня — трава тут не растёт уже которое столетие, как я понимаю, по вполне понятным историческим причинам.

— Мило тут у вас, — сказала я, разглядывая столбы. — Прямо родовое гнездо.

— Обычно люди молчат, оказавшись здесь впервые, — заметил Дариан, не глядя на меня, занятый разглядыванием пустыря на предмет засады.

— А я не обычные люди, — сказала я. — У меня выработался иммунитет к жутким местам ещё на Земле. Знал бы ты, что творится в комментариях под моим последним постом про соединение Сатурна с Плутоном.

На самом деле мне было не до шуток. Внутри всё сжалось — и я, как обычно, спрятала это за первой попавшейся остротой, чтобы Дариан не заметил, как у меня подрагивают пальцы. Старая привычка.

Он вздохнул — коротко, почти неслышно, но я уже научилась различать этот его вздох среди прочих: он всегда означал одно и то же, "я снова жалею, что круг выбрал именно тебя".

Кассель появился из-за столба, словно ждал там уже давно, готовясь к эффектному выходу. Плащ на нём был другой, темнее прежнего, с высоким воротом, и в закатном свете его лицо казалось вырезанным из воска — гладким, ухоженным, лишённым единственной морщины, которая выдавала бы возраст или тревогу.

— Дариан, — произнёс он с той же бархатной интонацией, что и в подвале. — Рад, что ты решил проявить благоразумие.

— Я не решал, — отрезал Дариан. — Мне сообщили решение Совета уже после того, как его приняли. Как обычно.

— Формальность, — сказал Кассель, легко взмахнув рукой, точно отгонял муху, а не оправдывался за узурпацию чужих полномочий. — Совет обеспокоен твоей растущей привязанностью к находке. Двадцать лет мы ждали этого шанса. Излишняя сентиментальность сейчас обойдётся всем нам дороже одного неприятного вечера.

Я скрестила руки на груди, разглядывая его так же внимательно, как он привык разглядывать других, — приём, отточенный годами клиентских консультаций: если человек не привык, чтобы его изучали, это быстро сбивает с него самоуверенность. Мысленно я уже начала набрасывать заголовок для будущего поста: "Как распознать нарцисса за тридцать секунд, разбор на реальном примере". Жаль, некому будет опубликовать.

— Простите, что вмешиваюсь в мужской разговор о моей судьбе, — сказала я, хотя вслух собиралась сказать совсем не это — в последний момент прикусила язык и заменила заготовленную колкость на более безопасную версию, — но раз уж находка вообще-то умеет говорить, может, обратитесь напрямую?

Кассель перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде на секунду мелькнуло что-то похожее на искреннее удивление — тут же спрятанное за новой, чуть более осторожной улыбкой.

— Ада, — сказал он, пробуя моё имя на язык так же, как в первую нашу встречу. — Позвольте предложить вам защиту ордена. Настоящую, не эту любительскую беготню по чердакам и подвалам.

— А в чём разница? — спросила я, хотя внутренний голос, годами предупреждавший меня о нечестных клиентах, уже гудел тревогу в полный голос.

— Разница, — сказал Кассель, делая шаг ближе и заводя руки за спину в жесте, который, видимо, должен был изображать искренность, — в ресурсах. Орден обеспечит вам жильё, охрану, обучение языку неба этого мира от лучших наставников. Никаких больше беглых ночёвок на чердаках. Никакого риска, что вас поймает первый же внимательный патрульный.

Я покосилась на Дариана. Лицо у него было каменным, но челюсть напряглась так сильно, что я почти услышала скрип зубов.

— Звучит соблазнительно, — сказала я осторожно, хотя внутри уже прикидывала, как бы потянуть время, не выдавая себя раньше срока. — А что взамен?

— Взамен, — Кассель улыбнулся шире, обнажив ровные зубы, — вы позволите нам подготовить вас к роли, для которой вас, судя по всему, и призвали. Обучение, представление ко двору в нужный момент, определённая... дисциплина в высказываниях.

— Дисциплина в высказываниях, — повторила я медленно. — То есть вы хотите, чтобы я говорила то, что скажете вы.

— Я хочу, — сказал Кассель, и голос его впервые за разговор стал жёстче, потеряв часть бархата, — чтобы вы не наделали глупостей, которые могут стоить жизни не только вам, но и всем, кто рискнул ради этого шанса собственной шеей.

— Хватит, — вмешался Дариан, шагнув между нами так резко, что я невольно отступила на полшага. — Она никому ничего не должна. Круг вытянул её случайно, не по приглашению.

— Случайностей не существует там, где замешано Небесное Слово, — парировал Кассель холодно. — Ты знаешь это лучше многих, Дариан. Или забыл, чему тебя учили в ордене, пока бегал по чердакам, играя в защитника?

Что-то в лице Дариана изменилось — едва заметно, короткая тень, промелькнувшая в глазах, но я уже начинала распознавать эти микровыражения не хуже клиентских. Удар попал точно в старую рану.

— Я помню, чему меня учили, — сказал он тихо, с той опасной ровностью в голосе, которая пугала сильнее любого крика. — Именно поэтому не отдам её вам так просто.

Кассель некоторое время молчал, разглядывая нас обоих с интересом зрителя, наблюдающего интересную партию в шахматы со стороны.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Три дня на раздумья. Используйте их с умом. Гончие не станут ждать так долго.

Он развернулся, плащ взметнулся широкой чёрной волной — жест, явно отработанный перед зеркалом не один десяток раз, — и исчез за столбом так же внезапно, как появился.

Мы остались одни на пустыре, в остывающих сумерках.

— Он мне не нравится, — сказала я, потирая руки.

— Мне он тоже не нравится, — признался Дариан, — и я знаю его дольше, чем ты можешь представить.

— Расскажешь?

— Не сегодня, — сказал он. — Идём. Разговоры о Касселе лучше вести под крышей, а не посреди пустого поля, где нас видно за версту.

— Три дня, — повторила я, шагая рядом с ним прочь от столбов. — Он дал нам три дня решить мою собственную судьбу. Хоть что-то это меняет? Сомневаюсь.

— Три дня, — согласился Дариан, — это больше, чем у нас было утром.

— Оптимист, — буркнула я.

— Реалист, — поправил он. — Оптимизм я оставляю тебе.

— Профессиональная деформация, — сказала я. — Когда годами продаёшь людям надежду, привычка остаётся даже тогда, когда собственных её запасов кот наплакал.

Мы шли молча ещё немного, пока пустырь не сменился первыми домами окраины, а закатное небо не начало темнеть, обнажая две луны и знакомые уже серебристые трещины между ними — и что-то ещё, чего я раньше не замечала: тонкую цепочку тусклых звёзд, выстроившихся почти правильным полукругом — как будто их специально расставили по линейке.

— Что это за созвездие? — спросила я, невольно замедлив шаг.

— Коса, — коротко ответил Дариан. — Знак Жнеца. У вас, полагаю, что-то похожее есть?

— У нас есть Дева с колосом, — сказала я. — Хотя колос там больше символический, чем буквальный, если честно, никто толком не понимает, откуда взялась вся эта аграрная символика в созвездии, названном в честь женщины.

— Здесь Коса восходит только раз в году, — сказал Дариан. — Считается недобрым знаком, если восходит не по расписанию.

— А сейчас по расписанию?

Он посмотрел на небо дольше, чем требовалось для простого ответа, и в этом взгляде промелькнуло что-то похожее на беспокойство.

— Нет, — сказал он наконец. — Не по расписанию. На месяц раньше срока.

Сверху раздалось знакомое карканье, и через секунду на плечо Дариана спикировал Пискля — взъерошенный, с одним пером на макушке, торчащим ещё нелепее обычного.

— Заметили Косу? — каркнул он вместо приветствия. — Вся столица гудит с самого утра. Придворные Провидцы уже третий день ходят с такими лицами, точно проглотили целый лимон вместе с деревом, на котором он вырос.

— И что это значит? — спросила я.

— Официально — что грядут перемены, — сказал Пискля. — Неофициально — что никто из этих напыщенных звездочётов понятия не имеет, что происходит, и все они боятся признаться в этом вслух раньше соседа.

— Знакомое чувство, — пробормотала я.

— Ну и видок у вас обоих, — продолжил ворон, оглядев нас по очереди тем взглядом, каким модный критик разглядывает провальный показ. — Ты, — кивок клювом на Дариана, — выглядишь как человек, проигравший в кости последнюю рубашку. А ты — как победитель, которому вручили приз в виде мешка гнилой репы.

— Меткое сравнение, — призналась я. — Кассель дал нам три дня подумать над щедрым предложением сдаться добровольно.

— Кассель, — каркнул Пискля с явным отвращением, — в последний раз предлагал мне щедрое предложение семь лет назад. Клетка с зерном за то, чтобы я шпионил за орденом. Я по достоинству оценил предложение и улетел с его подоконника вместе с фамильной запонкой прадеда. Золотой. С гравировкой. Он до сих пор, говорят, вздрагивает при виде голубей.

— Ты не просто украл, ты ещё и травмировал человека психологически, — заметила я, не удержавшись от смеха.

— Я называю это восстановлением справедливости с процентами, — невозмутимо парировал ворон. — Кстати, раз уж речь про справедливость: пока вы тут любезничали с интриганом, Гончие удвоили патрули на восточных улицах. Кто-то донёс про девушку в странной одежде у лавки травника.

Улыбка сползла с моего лица быстрее, чем я успела её удержать.

— Хозяйка? — спросила я тихо.

— Не она, — каркнул Пискля. — Скорее сосед, слишком внимательный к чужим делам. Хозяйка просила передать, что вам лучше больше не возвращаться. Не со зла — из соображений здорового инстинкта самосохранения.

— Итак, — подытожила я, — Кассель хочет меня заполучить, Регентство — допросить, хозяйка лавки — выселить, а рядом со мной только мужчина, который жалеет, что круг вытянул не кого-то поспокойнее, и ворон-рецидивист.

— Неплохая компания для конца света, — заметил Дариан.

— Могло быть хуже, — согласился Пискля. — Могли достаться Зарайины браслеты вместо меня. С ними Гончие услышат вас ещё на подходе к городу.

— Кстати о Зарайе, — посерьёзнел Дариан. — Она давала о себе знать?

— Молчит, — ответил ворон, впервые за вечер без тени привычной иронии. — Обычно к этому часу она уже присылает хотя бы одну панически нацарапанную записку. Тишина хуже любых Гончих.

Мы замолчали, и тишина между нами стала другой — тяжёлой, полной тревоги за человека, рисковавшего ради нас куда больше простого долга.

— Нужно найти укрытие на сегодня, — сказал Дариан. — Подальше от восточных кварталов.

— Есть идея, — сказал Пискля с плохо скрытым самодовольством. — Знаю одно место. Придётся потерпеть моего старого приятеля — суеверен до крайности, шарахается от собственной тени, зато дом крепкий, а стряпня отменная.

— Веди, пернатый эксперт по недвижимости, — сказала я.

— Только сначала перестаньте переглядываться, как парочка, решающая, кто первым извинится за перепалку у столбов, — каркнул Пискля лукаво, взмывая в воздух. — У меня нет времени на ваши игры.

Щёки предательски потеплели, и, судя по тому, как резко Дариан отвернулся и зашагал вперёд, он испытывал нечто похожее.

— Идём, — буркнул он, не оборачиваясь. — Пока Пискля не начал комментировать ещё и это.

Дом приятеля Пискли оказался приземистым, крепким, с толстыми бревенчатыми стенами и низкой дверью, над которой висела связка сушёных трав — судя по резкому запаху, местный аналог чеснока, только вдвое злее земного родственника. На окнах красовались железные подковы в два ряда, а на пороге лежал коврик с вышитым узором, подозрительно похожим на оберег от сглаза.

— Твой приятель, случайно, не держит лавку сувениров от нечисти? — спросила я, разглядывая подковы.

— У него свой взгляд на безопасность, — уклончиво ответил Пискля, устраиваясь на карнизе с видом зрителя в предвкушении представления. — Стучите три раза, коротко, пауза, ещё раз. Иначе решит, что стучат Гончие, и вам это не понравится.

Дариан постучал именно так, и мы стали ждать под тёмным небом, где обе луны уже поднялись достаточно высоко, заливая улицу бледным двойным светом.

За дверью раздались тяжёлые шаги, половицы прогибались под каждым, — и дверь приоткрылась на ширину ладони, явив полоску лица, один настороженный глаз и клок густой бороды.

— Пароль, — прогудел бас изнутри.

— Гром, это Дариан и Пискля, — устало отозвался Дариан. — Нет времени на пароли.

— Пароль, — непреклонно повторил голос. — Иначе не открою, хоть всё Регентство у тебя за спиной стой.

Дариан вздохнул — тем самым вздохом, который я уже коллекционировала наравне с его редкими улыбками, — и произнёс что-то на местном языке, короткое и явно давно заученное. Дверь распахнулась настежь, впустив нас в комнату, пропахшую печным дымом, вяленым мясом и травами настолько резкими, что у меня немедленно защипало в носу.

Обладателем баса оказался мужчина ростом едва ли не выше самого Дариана, с плечами шириной в дверной проём и бородой, в которой можно было бы спрятать небольшое животное. Он оглядел меня одним быстрым взглядом и резко отступил на шаг.

— Женщина в чёрной одежде, пришедшая в ночь двойной луны, — прогудел он, суеверно складывая пальцы в замысловатый знак. — Дурная примета. Очень дурная.

— На мне не чёрная одежда, — устало заметила я. — Это плащ Грома, серый от уличной пыли. Технически другой цвет, и, если уж на то пошло, не мой.

Гром — других имён у него, судя по всему, не водилось — взглянул на меня с явным сомнением, а затем медленно, неохотно кивнул, скорее из вежливости, чем из убеждённости.

— Заходите, раз пришли, — пробурчал он. — Но если завтра случится что-то плохое, я буду знать, на кого думать в первую очередь.

Я взглянула на Дариана, вопросительно приподняв бровь, и он ответил мне взглядом, полным мученического смирения человека, давно смирившегося с чужими суевериями как с неизбежной частью жизни.

Ночь обещала быть долгой.