Свисток раздался в тот момент, когда я откусила первый за два дня приличный кусок хлеба, и это было, пожалуй, самым несправедливым совпадением за всю мою жизнь.

— Бежим, — сказал Дариан, уже поднимаясь, и в этом слове было столько спокойной, отработанной годами практики уверенности, что я сразу подскочила.

Улица за окном лавки взорвалась криками. Я не разобрала слов — слишком быстро, слишком много голосов сразу, — но узнала интонацию тревоги мгновенно, всем телом. Дариан схватил меня за руку — не за запястье в этот раз, а за саму ладонь, крепко, как хватают того, кого не собираются терять в толпе, — и потащил через заднюю дверь лавки в переулок, провонявший мокрым деревом и кошками.

— Что происходит? — выдохнула я на бегу.

— Кто-то узнал тебя по описанию, — бросил он через плечо. — Хозяйка предупредила через мальчишку, который разносит травы. У нас минуты, не больше.

Бежать по мощёным улицам чужого мира в плаще, домашних штанах и футболке с шуткой про Меркурий — опыт, которого я никому не пожелаю. Булыжник выворачивался под ногами, дыхание рвалось на неровные, слишком короткие вдохи, а сзади уже слышался топот, куда более организованный и уверенный, чем у случайных зевак. Пискля метался над головой, каркая что-то вроде указаний, которые я даже не пыталась разобрать, потому что всё моё внимание уходило на то, чтобы не упасть.

Мы вылетели на перекрёсток, где торговка рыбой как раз опрокидывала ведро с водой на прилавок, смывая утреннюю чешую, — и Дариан среагировал за долю секунды до того, как я успела бы вписаться прямо в поток воды, дёрнув меня за руку так резко, что плечо отозвалось короткой болью. Мы обогнули лужу по дуге, задев локтем корзину с яблоками, которая с грохотом покатилась под ноги преследователям, — чистая случайность, но именно та случайность, ради которой я мысленно пообещала при первой возможности поставить свечку любому местному божеству, отвечающему за везение беглецов.

— Налево, — выдохнул Дариан, и мы нырнули в проход между двумя лавками настолько узкий, что я ободрала локоть о шершавую кирпичную кладку, даже не почувствовав боли в тот момент — адреналин милосердно отложил счёт на потом.

Крики позади не утихали, но звучали уже чуть дальше, приглушённые поворотами и углами домов, — и всё же я ясно слышала, как кто-то выкрикнул команду, короткую, резкую, разделяющую преследователей на группы. Профессионалы. Не толпа зевак, решившая поиграть в охоту на ведьму, а люди, обученные именно этому — сжимать кольцо шаг за шагом, пока жертва не окажется в тупике.

Лёгкие горели. Я никогда не была спортивной — три занятия йогой в неделю и периодические пробежки для инстаграма едва ли готовили меня к марафону по брусчатке с погоней на хвосте, — и где-то на третьей минуте бега я почувствовала, как мир вокруг начинает подёргиваться по краям тёмной рябью.

— Не могу... — выдохнула я, спотыкаясь.

Дариан не ответил словами. Вместо этого он просто перехватил мою руку крепче и слегка изменил темп — замедлился настолько, чтобы дать моим лёгким шанс не разорваться прямо посреди улицы, — и этот маленький, почти незаметный жест заботы посреди хаоса погони почему-то тронул меня.

— Сюда, — выдохнул Дариан, резко сворачивая в арку между домами настолько узкую, что мне пришлось повернуться боком, чтобы протиснуться следом за ним.

Арка вывела в крошечный внутренний двор, заваленный пустыми бочками и какими-то тюками, а из двора — в приоткрытую дверь погреба под одним из домов, куда Дариан втолкнул меня и захлопнул крышку люка над нашими головами за секунду до того, как топот достиг арки.

Мы оказались в темноте настолько полной, что я не видела собственных рук. Погреб был крошечным — едва хватало места для нас двоих, стоящих почти вплотную, среди запаха земли, старого дерева и чего-то похожего на квашеную капусту. Дариан прижал палец к моим губам, коротко, почти невесомо, — не жест угрозы, а простая просьба о тишине, — и я застыла, чувствуя, как колотится собственное сердце настолько громко, что казалось, его слышно даже сквозь доски пола.

Наверху затопали. Голоса, приглушённые, но узнаваемые по тому же приказному тону, что и у патрульного вчера, звучали всё ближе, потом дальше, потом снова ближе, будто ищущие метались по двору кругами.

Я стояла так близко к Дариану, что чувствовала тепло его тела сквозь одежду, слышала его дыхание — ровное, контролируемое, в отличие от моего, всё ещё сбитого после бега, — и впервые за два дня осознала в полной мере, насколько он крупный. Не в абстрактном смысле «высокий мужчина», а в самом что ни на есть буквальном: моя макушка едва доставала ему до подбородка, а плечи закрывали от меня половину и без того тесного пространства погреба.

Пахло земляным холодом, старым деревом бочек и, отчётливее всего, — им самим: кожа, металл оружия и что-то похожее на можжевельник, запах, который я уже начинала различать среди тысячи других и который почему-то с каждым разом действовал на меня совершенно не так, как должен действовать запах человека, скрывающегося от смертельной опасности. Сердце колотилось слишком быстро для простого страха погони — или, честнее говоря, страх погони давно смешался с чем-то другим, менее объяснимым и куда более неудобным для признания даже самой себе.

Его рука, всё ещё лежавшая на моём плече со времён рывка в переулке, сдвинулась чуть ниже, к предплечью, — не хватка, а просто присутствие, тепло сквозь тонкую ткань футболки, — и я обнаружила, что задерживаю дыхание не от страха обнаружения, а от абсурдной, совершенно неуместной в данных обстоятельствах мысли: будь чуть больше света в этом погребе, я бы наверняка увидела, как близко к моему лицу находится его подбородок.

— Дыши, — шепнул он, и я не сразу поняла, относится ли это к тактической необходимости соблюдать тишину, или он тоже заметил, что моё дыхание сбилось совсем не по той причине, что минуту назад.

— Не двигайся, — выдохнул он мне на ухо, настолько тихо, что это прозвучало почти интимно, и я почувствовала, как по коже пробежали мурашки, никак не связанные со страхом погони наверху.

Голоса наконец начали удаляться. Топот стих где-то в направлении рынка, крики растворились в обычном уличном шуме, и через несколько долгих, тягучих минут Дариан наконец позволил себе выдохнуть — медленно, полной грудью, будто до этого дышал через раз.

— Кажется, обошлось, — прошептала я.

— Кажется, — согласился он, но не пошевелился, чтобы открыть люк, и я вдруг поняла, что в этой темноте, в этой невозможной близости мы оба молчим уже дольше, чем требовала простая осторожность.

— Дариан, — сказала я тихо, впервые за два дня называя его по имени без всякой иронии в голосе, — можно спросить кое-что серьёзное?

— Можно, — ответил он после паузы.

— Та девушка, — сказала я, вспоминая обрывок фразы, брошенный им в первую ночь про небо, которое кого-то убило. — Та, о которой ты не хочешь говорить. Кто она была?

Тишина растянулась настолько, что я успела пожалеть о вопросе трижды.

— Кандидатка, — сказал он наконец, и голос его в темноте прозвучал иначе, чем обычно, — без привычной ровности, с трещиной, которую он явно старался скрыть, но не вполне удавалось. — Двадцать лет назад. Я должен был её защитить.

— Что случилось?

— Кто-то из своих слил её местонахождение, — сказал он, и каждое слово выходило коротко, рублено, будто он вытаскивал их клещами из самого себя. — Я был рядом. Не успел. С тех пор... — он замолчал, и я почувствовала, как он чуть отстранился, насколько позволяло тесное пространство погреба, — с тех пор я не подпускаю никого достаточно близко.

Я молчала, чувствуя, как внутри что-то сжимается — не жалость, что-то более острое, ближе к узнаванию. Я тоже строила стены. Просто мои были из шуток и уверенного тона, а его — из молчания и дистанции, но суть оказалась пугающе похожей: оба мы боялись, что если позволить кому-то подойти слишком близко, этот кто-то либо разочаруется, либо пострадает.

— Прости, — сказала я тихо. — Я не должна была спрашивать.

— Должна была, — сказал он неожиданно. — Ты рискуешь жизнью второй день подряд. Ты вправе знать, почему я такой, какой есть.

Он повернулся — я почувствовала движение скорее по смещению воздуха, чем увидела, — и его рука неожиданно нашла мою в темноте, не хватая, а просто накрывая, тепло и уверенно.

— Спасибо, что не упала в обморок и не начала рыдать, — сказал он, и в голосе снова проскользнуло что-то похожее на его фирменный сухой юмор. — Большинство людей в твоей ситуации давно бы сломались.

— Я профессионально успокаиваю чужие истерики несколько лет, — сказала я, стараясь звучать легче, чем чувствовала себя на самом деле, потому что где-то в темноте, в тесноте этого погреба, между нами происходило нечто, для чего у меня пока не было ни одного подходящего слова ни на одном из двух известных мне языков. — У меня просто не осталось истерик на себя саму. Всё роздано клиентам.

Он тихо выдохнул носом — смех, короткий, почти беззвучный, — и в этот момент я вдруг остро, до дрожи в пальцах ощутила, насколько близко стою, насколько тепло его руки контрастирует с холодом земляного пола под ногами, и насколько сильно мне не хочется, чтобы кто-то наверху счёл улицу безопасной прямо сейчас.

Люк над нами скрипнул раньше, чем я успела разобраться в собственных ощущениях.

— Дариан, — раздался сверху незнакомый голос, низкий, спокойный, с той же бархатной ноткой, что и у Касселя, но моложе, — открывай. Мы знаем, что ты здесь. И у нас для тебя новости, которые не терпят ожидания до утра.

Дариан выпрямился так резко, что задел головой низкий потолок погреба, и я услышала, как он тихо, коротко выругался — первое ругательство за два дня, которое подсказало мне, насколько плохи новости.

— Кто это? — шепнула я.

— Люди Касселя, — сказал он мрачно, толкая крышку люка вверх. — Раньше, чем я рассчитывал. Что бы это ни значило, это не к добру.

Свет ударил в глаза после темноты погреба, и я зажмурилась на секунду, прежде чем разглядеть двоих мужчин, стоявших над люком: одного — молодого, с тем же бархатным тембром голоса, что и у Касселя, только жёстче, будто голос ещё не успел до конца дозреть до отцовской вкрадчивости; второго — постарше, молчаливого, держащего руку демонстративно на рукояти ножа, не как угрозу, а как напоминание о возможности угрозы.

— Ренар, — сказал Дариан, вылезая из погреба и подавая мне руку следом настолько небрежным жестом, что со стороны это выглядело почти обыденно, хотя я прекрасно чувствовала напряжение, скрытое за этой небрежностью. — Быстро вы нашли нас, хотя двадцать лет не могли найти ничего дальше собственного носа.

— Кассель настроен решительно, — сказал молодой, которого назвали Ренаром, не реагируя на явную провокацию ни единым мускулом лица. — Особенно после того, как узнал, что ты решил вести собственную маленькую игру вместо того, чтобы доставить находку прямиком в орден.

— Находку, — повторила я, не удержавшись, хотя разум настойчиво советовал держать язык за зубами в присутствии двух вооружённых незнакомцев. — Приятно узнать, что для вас я предмет мебели.

Ренар впервые перевёл взгляд на меня — долгий, изучающий, тот самый взгляд, каким Кассель разглядывал меня в подвале в первую ночь, — и на его лице появилось что-то похожее на кривую, неприятную улыбку.

— Прошу прощения за формулировку, — сказал он с преувеличенной вежливостью, за которой не скрывалось ни капли настоящего уважения. — Кассель просил передать: время для игр закончилось. Совет ордена собирается сегодня вечером, и он настаивает на твоём присутствии, Дариан. С ней. Немедленно.

— Я решаю, когда и куда мы идём, — сказал Дариан ровно, но я уже успела различить в его голосе ту особую, ледяную интонацию, которая появлялась у него всякий раз, когда разговор балансировал на грани настоящей опасности.

— Уже не совсем, — сказал Ренар, и улыбка на его лице стала ещё неприятнее. — Совет проголосовал вчера ночью. Твоё право единолично распоряжаться находкой ритуала отозвано. Формально, разумеется, из соображений её же безопасности.

Молчание, повисшее после этих слов, было настолько плотным, что я услышала, как где-то в переулке капает вода из водостока — размеренно, безучастно, будто вселенной было совершенно всё равно, что мир вокруг меня только что снова изменил правила без моего участия.

— Формально, — повторил Дариан тихо, и в этом единственном слове прозвучало столько сдержанной ярости, что даже молчаливый спутник Ренара чуть отступил на полшага назад.

Я посмотрела на него, потом на двух незнакомцев, потом снова на него, и внутри меня, поверх страха, поверх усталости, начало разгораться что-то другое, куда более упрямое: если весь этот мир вокруг собирался и дальше решать мою судьбу, вселенная выбрала определённо не ту гостью.

— При всём уважении к вашему совету, — сказала я, шагнув вперёд прежде, чем Дариан успел бы ответить за меня, — формальности формальностями, но, кажется, никто до сих пор не поинтересовался моим мнением на этот счёт. А у меня оно есть.

Ренар моргнул, явно не ожидав, что находка ритуала способна разговаривать, — реакция, которая начинала мне надоедать быстрее, чем сам побег.

— Твоё мнение, — сказал он с той же снисходительной интонацией, — интересует Совет ровно в той степени, в какой это требуется по протоколу. Не больше.

— Тогда протокол устарел, — отрезала я. — Потому что я не какой-то там древний артефакт, который вы откопали в подвале и теперь торжественно несёте на выставку. Я решала, советовать ли разводиться клиенткам, основываясь на положении Венеры, восемь лет подряд, и делала это неплохо, между прочим. Полагаю, способность иметь собственное мнение о встрече с советом мне точно по силам.

Молчаливый спутник Ренара издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок, и тут же закашлялся под предупреждающим взглядом напарника. Дариан, стоявший чуть позади меня, тоже молчал, но я почувствовала, как напряжение в его позе сменилось чем-то другим — не тревогой, а сдержанным, почти невольным одобрением.

— Кассель ожидает вас на закате, — сказал Ренар наконец, явно решив не продолжать спор, который явно проигрывал. — У Врат Пепла. Не опаздывайте. Терпение Совета не безгранично, особенно в такие времена.

Он развернулся и зашагал прочь по переулку вместе с молчаливым напарником, оставив нас с Дарианом наедине среди бочек и запаха сырого дерева.

— Ну что, — сказала я, отряхивая пыль с колен, — твой Совет всегда настолько гостеприимен, или это специально для меня расстарались?

— Специально, — буркнул Дариан, всё ещё глядя вслед ушедшим. — Обычно они присылают одного человека и письмо. Двоих и личное приглашение к закату — это уже комплимент твоей особой персоне.

— Мне льстит, — сказала я, — хотя я бы предпочла букет цветов. Или хотя бы приличную обувь, раз уж вселенная так расщедрилась на внимание к моей персоне.

— Знаешь, — сказал он, устало потирая переносицу, — будь на твоём месте кто-нибудь спокойный, послушный, готовый молча делать, что говорят, — я бы уже привёл его к Совету час назад, без единой перепалки по дороге.

— Но тебе досталась я, — сказала я со сладчайшей улыбкой, на какую была способна после двух суток беготни. — Прости, что жизнь у тебя больше не скучная.

— Врата Пепла, — повторила я уже другим тоном, когда шаги окончательно стихли. — Звучит вдохновляюще.

— Не особенно, — сказал Дариан, всё ещё глядя в ту сторону, куда ушли посланники, будто ожидал, что они вернутся с чем-то похуже угроз. — Это старое место казней, ещё со времён династии Сольмар. Символично для встречи ордена — напоминание всем присутствующим, чем заканчиваются неверные решения.

— Прекрасно, — выдохнула я, чувствуя, как усталость последних дней навалилась на плечи с новой силой. — То есть меня везут на встречу с людьми, которые могут забрать меня насильно, в место, предназначенное для того, чтобы напоминать о смерти. Это официально худшее свидание в моей жизни, а я встречалась с парнем, который на первой встрече читал мне свой бизнес-план по продаже криптовалюты.

Дариан посмотрел на меня долгим взглядом, в котором смешались усталость, тревога и что-то похожее на невольное восхищение моей способностью шутить даже сейчас, — а потом коротко, едва заметно улыбнулся, впервые за весь день позволив себе эту роскошь.

— Идём, — сказал он. — У нас есть несколько часов до заката. Нужно решить, что говорить Совету.

Он протянул мне руку, и я, немного помедлив, приняла её, чувствуя, что этот простой жест значит куда больше, чем любые слова о доверии.

Пискля, до этого молчаливо круживший над нами, спикировал вниз и уселся на плечо Дариана с видом существа, безмерно довольного разворачивающейся драмой.

— Врата Пепла, — каркнул он задумчиво. — Давно я там не бывал. Говорят, вечерний свет там особенно живописный. Идеально для трагических сцен, знаете ли.

— Спасибо, Пискля, — буркнула я. — Именно та поддержка, которая мне сейчас нужна.

— Всегда пожалуйста, — отозвался он с достоинством, и мы втроём двинулись прочь из переулка навстречу тому, что, судя по всему, обещало стать самой сложной частью этого дня — и уж точно не последней.