Сапоги наверху остановились ровно над моей головой, и я успела подумать: что ж, отличный способ закончить самый странный вечер в истории человечества — быть найденной в подвале незнакомого мира ещё до того, как я узнаю его название.

— Вниз, — шепнул Дариан, и в темноте я почувствовала, как его рука, широкая и тёплая, обхватывает моё запястье и тянет вбок, а не вверх, что было по меньшей мере странно, учитывая, что источник шума находился строго над нами.

Оказалось, вбок — это к стене, которая при ближайшем рассмотрении стеной не являлась: панель отъехала беззвучно, будто её смазывали чаще, чем мыли посуду в этом доме, и меня вместе с ним втолкнули в щель, ширина которой предполагала близкое знакомство с чужими рёбрами. Земля моей жизни, надо сказать, никогда не готовила меня к тесноте в компании мужчины габаритов небольшого шкафа.

— Дыши тише, — сказал он мне на ухо, и я чуть не спросила, каким конкретно органом мне предлагается дышать громче обычного, но решила, что сейчас не время для сарказма. Время для сарказма наступает позже, когда опасность миновала, — это я усвоила ещё на Земле, работая с клиентами, у которых муж только что ушёл, а гороскоп упорно обещал стабильность.

Сверху заскрипели половицы. Кто-то произнёс короткую фразу на языке, который я не понимала, но интонацией безошибочно узнала: приказной тон, звучащий одинаково что здесь, что там, где я родилась. Начальник всегда говорит именно так, вне зависимости от вселенной.

Зарайя, женщина с книгой, застыла у дальней стены подвала, зажимая себе рот ладонью. Кассель исчез — буквально, я не успела заметить, куда, только полы плаща мелькнули у противоположного угла и всё. Остальные пятеро распластались по темноте настолько удачно, что я усомнилась, люди ли они вообще, или местная разновидность мебели с функцией паники.

Сапоги прошлись по всей комнате наверху. Раз, другой. Что-то тяжёлое сдвинули, судя по звуку — стол или сундук. Голос, отдававший приказы, что-то спросил, ему ответили коротко, почти зло. Потом — тишина, которая тянулась настолько долго, что я успела пересчитать удары собственного сердца до сорока трёх, прежде чем сапоги наконец удалились в сторону лестницы и стихли где-то снаружи, на улице.

Панель отъехала обратно так же беззвучно.

— Обошлось, — выдохнула Зарайя, но выдохнула так, будто произносила это далеко не в первый раз в жизни и ни разу ещё не поверила себе полностью.

— На сегодня, — поправил её Дариан, отпуская моё запястье с той же внезапностью, с какой схватил его. Он посмотрел на меня сверху вниз — и я наконец разглядела его при свете уцелевшей свечи как следует: тёмные волосы, коротко стриженные, седая прядь над левым виском, будто кто-то нарочно провёл там кисточкой, шрам через бровь. Ни следа паники, ни капли лишнего движения — будто прятаться в стенных нишах для него давно стало таким же обыденным делом, как для меня записывать сторис.

— Слушайте, — сказала я, потирая запястье, — я, конечно, страшно ценю гостеприимство, стенной шкаф был прекрасен, рекомендую всем друзьям, но может, кто-нибудь наконец объяснит мне, что происходит? Где я, кто вы, и почему та женщина смотрит на меня так, будто я лично разбила ей вазу?

— Гончие, — сказал кто-то из угла, будто это всё объясняло.

— Класс, — кивнула я. — Собаки. Замечательно. Обожаю собак. Особенно тех, что ищут людей в подвалах.

— Не собаки, — произнёс Дариан ровно, без малейшего намёка на то, что мой сарказм его хоть немного задел. — Люди Регентства. Их называют так, потому что они умеют находить след по Небесному Слову — как собака по запаху.

— Небесное что?

Кассель вынырнул из темноты рядом с уцелевшей свечой, отряхивая рукав так тщательно, будто мы только что не прятались от вооружённого патруля, а мило пили чай на светском рауте.

— Небесное Слово, дорогая гостья, — сказал он с той интонацией, с которой на Земле обычно продают недвижимость с видом на кладбище, — магия неба этого мира. Она читает судьбы по звёздам, находит людей по их рождению, определяет право на трон по крови. Единственное, чего она не может, — прочитать тебя. Именно поэтому ты сейчас здесь, а не спокойно спишь в своей постели в другом мире.

Дариан за его спиной устало провёл ладонью по лицу — жест, за которым читалась застарелая, годами тренированная привычка сдерживаться, — и пробормотал что-то себе под нос.

— Простите? — переспросила я, склонив голову набок в своей фирменной манере "я всё слышала, но дам тебе шанс повторить это мне в лицо".

— Ничего, — сказал он громче, явно решив, что произнесённое уже не спрятать обратно. — Просто в очередной раз подумал, что круг мог бы вытянуть кого угодно. Кузнеца. Пекаря. Немого монаха, приученного к дисциплине и не склонного комментировать каждое моё слово.

— Приятно узнать, что моё общество настолько его обременяет, — сказала я, адресуя реплику скорее потолку, чем ему напрямую. — Учту на будущее: в следующий раз, падая в магический портал, постараюсь упасть тише и меньше шутить. Хотя не обещаю — характер такой, знаете ли, врождённый, как асцендент.

— Не обещай, — буркнул он, и в этом коротком ответе смешались раздражение и что-то очень похожее на невольное признание: спорить со мной оказалось утомительнее, чем он рассчитывал, — но и определённо не так уныло, как молчаливый монах из его же примера.

Я моргнула. Потом моргнула ещё раз, потому что первый раз явно не помог информации улечься в голове хоть сколько-нибудь ровно.

— Погодите, — сказала я. — Вы хотите сказать, что гороскопы тут реальны?

— Гороскопы, — повторил Кассель со вкусом, будто пробовал незнакомое слово на язык. — Забавный термин. Да. Реальны. Настолько реальны, что на них держится трон, война, торговля и половина законных браков в этой стране.

Что-то внутри меня одновременно взорвалось хохотом и рухнуло в обморок. Восемь лет я продавала клиентам красивую иллюзию контроля над будущим, зная — зная точно, — что вся эта конструкция держится на моей интуиции, харизме и умении звучать уверенно даже когда я понятия не имею, что говорю. А теперь мне сообщают, что где-то существует мир, где ровно то же самое ремесло работает буквально, взаправду, с реальными последствиями для реальных людей.

— Ну спасибо, — сказала я вслух, — вселенная наконец решила надо мной пошутить настолько тонко, что я даже смеяться не могу.

— Ты действительно занималась этим у себя? — спросила Зарайя, впервые обращаясь ко мне напрямую, и в её голосе прозвучало что-то среднее между ужасом и профессиональным любопытством, знакомым мне слишком хорошо: так коллеги смотрят друг на друга на конференциях, прикидывая, кто здесь настоящий, а кто вот-вот прогорит.

— Гороскопами? Ещё как. Одиннадцать лет практики, три миллиона подписчиков и репутация специалистки, готовой сказать тебе, стоит ли разводиться с мужем, основываясь на положении Венеры. — Я развела руками. — Была, наверное, стоит уточнить.

— Она пригодится, — сказал Дариан таким тоном, каким люди обычно сообщают, что заказанная мебель, к сожалению, не влезет в дверной проём. Не вопрос, не предложение — констатация факта, которую он явно уже обдумал и принял, пока остальные ещё спорили.

— Простите? — переспросила я.

— Мне не нужно твоё разрешение, чтобы решить, что с тобой делать, — сказал он, глядя на меня в упор. — Мне нужно решить это до рассвета, потому что через три часа сюда снова придут, уже с ордером на обыск, а не с формальным патрулём. Ты либо идёшь со мной сейчас, либо остаёшься объяснять Гончим, кто ты и откуда, — и поверь, второй вариант закончится для тебя гораздо хуже, чем для меня.

От такой формулировки любезности мне резко расхотелось шутить. Я посмотрела на Зарайю в поисках поддержки, но та лишь виновато отвела взгляд, поправляя браслеты на запястье, — звон получился неприлично громким для комнаты, где все только что старались не дышать.

— А если я откажусь от обоих вариантов и просто уйду через дверь? — спросила я, скорее из принципа, чем всерьёз рассчитывая на успех.

— Тогда ты умрёшь в первом же переулке, — сказал Кассель почти ласково, — потому что не знаешь ни языка настолько, чтобы не выдать себя за первым же словом, ни законов, ни того, что твоё лицо, платье и запах — я имею в виду в буквальном смысле, дорогая, твои духи здесь никто не носит — выдают в тебе чужестранку быстрее, чем ты успеешь договорить фразу.

Приятно, когда тебе так изящно сообщают, что ты пахнешь неправильно.

— Хорошо, — сказала я, вставая и пытаясь придать голосу больше уверенности, чем чувствовала на самом деле. Это, впрочем, было моим коронным номером последние одиннадцать лет, так что удалось без особого труда. — Допустим, я иду с вами. Но тогда я хочу знать хотя бы минимум: куда, зачем и правда ли меня вытащили сюда специально, потому что тётушка с книгой смотрит на меня так, будто до сих пор в этом сомневается.

— Не сомневаюсь, — буркнула Зарайя. — Просто надеялась на другой результат.

— Взаимно, — не удержалась я.

Дариан коротко посмотрел на Касселя, будто спрашивая безмолвное разрешение, ответ на которое явно был согласован заранее, без моего участия. Кассель качнул головой едва заметно, скорее подбородком, чем шеей, и отвернулся к сундуку в углу, будто разговор его больше не касался.

— Идём, — сказал Дариан. — По дороге объясню то, что успею. Остальное узнаешь, когда придёт время.

— Обожаю фразу «когда придёт время», — пробормотала я, поднимаясь за ним к лестнице. — На Земле её обычно произносят прямо перед тем, как соврать в лицо.

— Здесь тоже, — сказал он, не оборачиваясь. — Просто я предпочитаю врать реже, чем большинство.

— Как трогательно, — сказала я, спускаясь за ним по лестнице и старательно не думая о том, что колени всё ещё дрожат от пережитого. — Знаешь, обычно на первом свидании мужчины хотя бы представляются полным именем, прежде чем тащить девушку сквозь тайные ходы навстречу непонятной опасности.

— Это не свидание, — отрезал он.

— Технически, — парировала я, — ты держишь меня за руку уже минут десять. По земным меркам это либо свидание, либо похищение, а поскольку выкупа ты не просил, я голосую за первый вариант.

Он остановился настолько резко, что я едва не врезалась ему в спину, и обернулся с выражением лица, в котором смешались изумление и что-то вроде мученической обречённости человека, только что осознавшего масштаб проблемы, доставшейся ему на ближайшее будущее.

— Ты всегда такая? — спросил он.

— Какая?

— Разговорчивая перед лицом смертельной опасности.

— Всегда, — подтвердила я с гордостью, которой откровенно не чувствовала внутри. — Спроси у любого моего бывшего. Это, кстати, одна из причин, почему они бывшие.

Он издал звук, подозрительно похожий на сдавленный стон, и снова зашагал вперёд, качая головой, — а я мысленно поставила себе плюсик за очередную маленькую победу: заставить этого мрачного, немногословного мужчину издать хоть какой-то звук эмоции оказалось делом почти таким же увлекательным, как чтение особенно запутанной натальной карты.

Это была, как ни странно, первая честная вещь, которую мне сказали за весь вечер, и почему-то именно она заставила меня замолчать до самой улицы.

Снаружи оказалось холодно — по-настоящему, с паром изо рта и сыростью, забирающейся под одежду, которая на мне была совершенно не по погоде: домашние штаны и футболка с ироничной надписью про Меркурий, в которых я собиралась провести вечер перед эфиром, а не бегство из чужого мира. Улица, узкая, мощённая неровным булыжником, пахла рыбой, дымом и чем-то похожим на прелые листья — смесь, от которой у меня немедленно засвербело в носу. Где-то вдалеке лаяла настоящая собака, обычная, не Гончая, и звук этот показался мне до нелепости успокаивающим.

— Куда мы идём? — спросила я шёпотом, стараясь поспевать за шагом Дариана, который двигался с той раздражающей лёгкостью крупного человека, для которого быстрая ходьба не требует усилий, а для меня требовала почти бега.

— В место, где нас не станут искать сегодня ночью, — ответил он, сворачивая в переулок настолько узкий, что мне пришлось повернуться боком. — Завтра решим, что дальше.

— Очень информативно, спасибо.

— Пожалуйста, — сказал он, и мне почудилось — почудилось же, наверное, — что в его голосе на долю секунды скользнуло что-то похожее на сухую усмешку.

Луны здесь было две, и обе выглядели неправильно — слишком крупные, с оттенком, которого я никогда не видела в земном небе, будто кто-то подкрутил насыщенность на фотографии. Между ними, по всему куполу неба, тянулись тонкие серебристые прожилки, похожие на трещины на старом фарфоре, — я не сразу поняла, что это не облака и не звёзды, а что-то третье, чему я пока не знала названия. Оно двигалось. Медленно, почти незаметно, но двигалось, будто небо дышало.

Я запрокинула голову, разглядывая их на ходу, и чуть не влетела в бочку, которую Дариан молча отвёл рукой с моей траектории, не сбавляя шага и не удостоив меня комментарием.

Мы миновали ряд домов с покатыми крышами, крытыми чем-то похожим на черепицу, только тусклее и грубее той, что я видела в европейских городах на Земле, — каждая пластина будто вручную обожжена в печи соседа, а не отштампована на заводе. Из-под одной двери тянуло свежим хлебом, из-под другой — чем-то кислым и травяным, что я мысленно окрестила местным аналогом квашеной капусты. Где-то за поворотом кузнец, судя по звуку, ещё работал, несмотря на час, — равномерный, глухой стук металла о металл разносился по улице лучше любых часов. Город не спал. Он просто затих — так затихает всякий, кто услышал в темноте шорох и теперь напряжённо вслушивается, не повторится ли он.

Один раз мы прошли мимо колонны с высеченным на камне символом — глаз, вписанный в звезду, тот самый, что я позже увижу на форме патрульных, — и Дариан молча ускорил шаг, обходя её по дуге, будто камень мог видеть в буквальном смысле. Я не стала спрашивать. У меня накопился уже целый список вопросов, для которых явно не было времени сейчас, и этот я мысленно добавила в конец очереди, вслед за «почему две луны» и «что это за трещины в небе».

— Спасибо, — буркнула я.

— Смотри под ноги, а не в небо, — сказал он. — Здесь оно тебе всё равно не поможет.

— А раньше помогало? — не удержалась я.

Он остановился так резко, что я едва не впечаталась ему в спину. Обернулся — и впервые за вечер посмотрел на меня не как на проблему, которую нужно решить до рассвета, а как на человека, задавшего вопрос, который его действительно зацепил.

— Раньше, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово, — оно кое-кого убило. Так что нет. Не особенно.

Он снова пошёл вперёд, не дав мне возможности спросить, кого именно и как, а я осталась стоять на секунду дольше, чем следовало, чувствуя себя так, будто случайно наступила на что-то хрупкое в темноте — не увидев, что именно, но услышав хруст.

— Три правила, — сказал он вдруг, не глядя на меня, будто продолжал разговор, который в его голове уже давно шёл сам с собой. — Пока ты со мной. Первое: не смотри людям в глаза дольше, чем на два удара сердца. Здесь так делают только те, кто либо продаёт, либо угрожает, а ты пока не готова ни к тому, ни к другому.

— А что, если я просто дружелюбная? — не удержалась я.

— Тогда ты подозрительно дружелюбная, — сказал он ровно. — Второе: не спрашивай цену вслух на рынке. Торгуются жестами и первым предложенным числом, а вопрос цены голосом выдаёт чужестранца быстрее, чем твой акцент.

— У меня есть акцент?

— У тебя, — сказал он, впервые за вечер позволив себе что-то похожее на кривую усмешку, — есть манера говорить так, будто каждое слово стоит денег и ты боишься продешевить. Здесь так говорят только на аукционах. Третье правило.

— Дай угадаю, — сказала я. — Не упоминать ретроградный Меркурий в приличном обществе?

— Не упоминать вообще ничего с Земли, — сказал он серьёзно, остановившись на секунду и посмотрев на меня прямо, без обычной сдержанной дистанции. — Ни слова, ни привычки, ни жеста. Здесь у чужого неба есть одно свойство, о котором тебе стоит знать заранее: оно липнет. Люди чувствуют, когда кто-то думает не теми категориями, даже если не могут объяснить словами, что именно не так. Ты можешь выучить язык за неделю. Забыть привычки одиннадцати лет — куда сложнее.

Я промолчала, потому что крыть было нечем: он только что озвучил ровно ту мысль, которая крутилась у меня в голове с той секунды, как я поняла, что гороскопы здесь реальны, — мысль о том, что моё главное оружие, уверенность, отточенная годами практики, теперь может оказаться моим главным разоблачением.

Дальше мы шли молча. Я считала повороты, запахи, тени под карнизами, пытаясь хоть как-то зацепиться разумом за что-то знакомое и не находя ничего, кроме двух неправильных лун над головой и ощущения, что моя прежняя жизнь — эфиры, просекко, комментарии под постами — только что захлопнулась у меня за спиной, как та панель в подвале, и открывать её обратно, кажется, никто не планировал.

Новое укрытие оказалось чердаком над кожевенной мастерской, и первое, что я поняла об этом мире, — здесь никто не изобрёл вентиляцию. Запах ударил в нос ещё на лестнице: что-то среднее между прогорклым маслом, мокрой шерстью и уксусом, настолько плотное, что казалось почти съедобным на вкус.

— Серьёзно? — прохрипела я, зажимая нос локтем. — Из всех укрытий вы выбрали именно это?

— Никто добровольно не станет обыскивать место, куда сам не хочет заходить, — ответил Дариан, толкая низкую дверь плечом. — Дыши ртом. Через час привыкнешь.

Он не соврал, хотя верить в подобное не хотелось. Внутри чердак оказался неожиданно просторным: стропила уходили вверх, под самую крышу, свет одной масляной лампы выхватывал из темноты сваленные тюки шкур, деревянные бочки и низкий топчан у стены, застеленный чем-то, что при ближайшем рассмотрении оказалось старым походным одеялом. Дариан зажёг лампу коротким движением — не спичкой, не кресалом, а просто щёлкнул пальцами, и фитиль занялся сам, будто это было самой обычной вещью на свете.

— Погодите, — выдохнула я. — Вы это чем сделали?

— Искрой, — сказал он таким тоном, каким объясняют пятилетнему ребёнку, что снег холодный. — У всех, кто прошёл через орден, есть немного огня в крови. Не магия в вашем понимании. Просто фокус для розжига костров без спичек.

— «Просто фокус», — повторила я. — У вас тут гороскопы реальны, а огонь из пальцев — это просто фокус. Отличная у вас шкала удивительного.

Он не ответил, занятый тем, что осматривал чердак цепким, привычным взглядом — я уже начинала узнавать этот взгляд, направленный не столько на предметы, сколько на пути отступления, которые эти предметы могли бы перекрыть или, наоборот, открыть в случае нужды. Я опустилась на топчан, чувствуя, как гудят ноги после почти часа быстрой ходьбы в неудобной обуви — домашние тапочки, в которых я собиралась провести вечер перед эфиром, оказались катастрофически не приспособлены для побега через два мира. На пятке уже наверняка красовалась мозоль размером с блин, и я мысленно добавила "нормальную обувь" в список вещей, которых мне будет не хватать сильнее, чем ожидала: где-то между кофемашиной и горячей водой из-под крана.

— У тебя есть еда? — спросила я, потому что желудок выбрал именно этот неподходящий момент, чтобы напомнить о своём существовании громким, неприлично отчётливым звуком.

Дариан молча кивнул на мешок у стены, из которого извлёк вощёный свёрток с чем-то, отдалённо напоминающим вяленое мясо, и краюху хлеба, твёрдую настолько, что постучать ей по столу было бы не хуже, чем деревянным молотком. Я откусила осторожно, приготовившись к худшему, — но оказалось неожиданно вкусно, с привкусом дыма и каких-то трав, которых я не смогла бы назвать даже под пыткой.

— Не отравлено, — сказал он, наблюдая за моим лицом. — Если тебя это беспокоит.

— Меня сейчас беспокоит примерно тысяча вещей одновременно, — призналась я с набитым ртом, что на Земле считалось бы верхом неприличия, но здесь, кажется, было наименьшей из моих проблем. — Отравленный хлеб где-то в конце списка, сразу после "правильно ли я дышу в чужом мире".

Он не ответил, занятый тем, что подтаскивал к топчану пустой ящик, видимо, в качестве стула, — и в этот момент в слуховое окно чердака, хлопая крыльями с энтузиазмом, которого я никак не ожидала от птицы в такой час, влетел ворон. Крупный, чёрный, с одним взъерошенным пером на макушке, торчащим вверх настолько нелепо, что оно казалось отдельным живым существом со своим мнением. Он приземлился на бочку, склонил голову набок и уставился на меня одним глазом с выражением, которое я мысленно определила бы как «ну и что это тут у нас».

— Милая птичка, — сказала я осторожно. — У вас тут вороны залетают в гости просто так, или мне стоит начинать паниковать по новой?

— Это Пискля, — сказал Дариан без особого энтузиазма. — Он не мой. Он ничей, если честно. Просто появляется там, где что-то интересное.

— Пискля, значит, — сказала я. — Не самое очевидное имя для существа таких габаритов.

Ворон каркнул — коротко, резко, почти обиженно — и, к моему абсолютному изумлению, произнёс человеческим голосом, скрипучим, как несмазанная дверь:

— Обзывать меня в лицо — дурной тон, между прочим.

Я замерла. Потом медленно повернулась к Дариану.

— Он что, разговаривает?

— Иногда даже слишком много, — буркнул тот, не поднимая головы от ящика, который наконец укрепил ровно.

— Слышал, слышал, — каркнул Пискля, склоняя голову в другую сторону. — Новенькая. Прибыла с фейерверком, судя по слухам, которые уже долетели до третьего квартала. И правда пахнет чужим небом. — Он наклонился ко мне ближе, разглядывая с той же бесцеремонностью, с какой светские хроникёры разглядывают чужие наряды. — Одета отвратительно, кстати. Что это на тебе за тряпка с птицей и странными закорючками?

Я опустила взгляд на свою футболку. «Меркурий уже ретроградный, готовьтесь морально» — гласила надпись под нарисованной планетой, и в свете масляной лампы, посреди чужого мира, фраза выглядела настолько абсурдно, что я не выдержала и расхохоталась — впервые за вечер, громко, до слёз, до того состояния, когда смех уже почти неотличим от паники.

— Прости, — выдавила я, вытирая глаза, — просто последние два часа моей жизни настолько превысили лимит абсурда, что говорящий ворон-критик моды воспринимается уже почти нормально.

— Комплимент принят, — каркнул Пискля с достоинством и переключил внимание на Дариана. — Гончие прочесали весь квартал Зольщиков. Твою старую явку взяли под наблюдение ещё час назад. Тебе повезло, что вы ушли раньше.

Дариан замер, не завершив движение — рука так и осталась на пряжке пояса, который он отстёгивал.

— Насколько под наблюдение?

— Настолько, что если бы вы задержались там ещё на четверть часа, — птица говорила с явным удовольствием от драматической паузы, — я бы прилетел не с новостями, а на похороны.

Я почувствовала, как по спине снова пробежал холодок, уже второй раз за вечер, и в этот раз он был куда менее приятным, чем шёпот Дариана про «дыши тише». До этой секунды я почему-то воспринимала происходящее как экстремальное приключение, страшноватое, но с некой долей игры — как будто в любой момент кто-то выйдет из-за угла и объявит, что это розыгрыш для скрытой камеры. Но слово «похороны», брошенное вороном с таким будничным цинизмом, будто речь шла о смене погоды, стёрло эту иллюзию окончательно.

— Погодите, — сказала я тише, чем собиралась. — То есть меня ищет не просто какой-то местный участковый. Меня ищет... что, полиция? Армия?

— Регентство, — сказал Дариан, наконец расстёгивая пояс и вешая его на крюк у стены. Меч он оставил рядом, но не убрал далеко — я заметила это машинально, тем же взглядом, каким на Земле замечала, что клиент нервно теребит обручальное кольцо, прежде чем спросить про измену. — Государственная служба. У них есть законное право обыскивать любой дом в столице без объяснений, если они считают, что там прячут угрозу короне.

— И я, значит, угроза короне.

— Ты — аномалия, которую невозможно прочитать Небесным Словом, — произнёс он ровно, — а Регентша Илсевет двадцать лет строит власть именно на том, что любая необъяснимая аномалия рядом с вопросом крови — это угроза. Не лично тебе с этим не повезло. Так работает система.

— Прекрасно, — сказала я, опускаясь на топчан, потому что ноги внезапно отказались держать меня стоя. — Значит, я не просто попала в другой мир без документов, знания языка и приличной обуви. Я попала в другой мир, где государство собирается меня убить за факт моего существования.

— Не убить, — поправил Пискля с той же интонацией, с какой уточняют, что суп сегодня не грибной, а овощной. — Для начала — допросить. Убить — это позже, если допрос покажет, что ты действительно та самая кровь, которую ищет Кассель. Тогда уже наверняка убьют. Причём с некоторой торжественностью, я бы сказал.

— Спасибо, — выдавила я. — Очень утешительно.

Дариан посмотрел на ворона так, что я почти услышала, как тот мысленно извиняется, хотя вслух, разумеется, ничего подобного не прозвучало — у Пискли, судя по всему, извинения были не в ходу принципиально.

— Он прав в главном, — сказал Дариан, садясь напротив меня на ящик и опираясь локтями на колени — поза, в которой не было ни капли угрозы, но и ни капли уюта тоже. — Ты не преступница в обычном смысле. Ты — вопрос без ответа, а Регентство таких вопросов не любит. Особенно сейчас, за три недели до годовщины переворота, когда весь город и так на нервах.

— Годовщина переворота, — повторила я. — Замечательно, ещё один термин, который мне нужно распаковать. Что за переворот?

— Долгая история, — сказал он, и по тому, как быстро он это произнёс, я поняла, что история не просто долгая, а больная, из тех, которые не рассказывают чужакам в первую же ночь знакомства.

— У меня, кажется, целая ночь впереди, — заметила я. — И судя по запаху этого чердака, спать я всё равно не собираюсь в ближайшие часы.

Он выдохнул носом — коротко, почти беззвучно, но именно так, как обычно смеются люди, разучившиеся смеяться в полный голос, — и покачал головой.

— Не сегодня. Тебе нужно поспать хотя бы пару часов, а мне — подумать, что делать дальше.

— А планировали вы это заранее? — спросила я. — Ну, вытащить кого-то через круг? Судя по лицам всех присутствующих в том подвале, никто, кажется, не ожидал, что получится.

— Планировали двадцать лет, — сказал он тихо, и в этой тишине после фразы было куда больше информации, чем в любом из его развёрнутых ответов за весь вечер. — Просто не рассчитывали, что получится вот так.

— Как?

— Успешно, — сказал он и, не дав мне задать следующий вопрос, поднялся, забрал лампу и отошёл к дальнему углу чердака, оставив меня в темноте наедине с вороном, запахом кожевенной мастерской и абсолютно новым, тяжёлым как камень пониманием: я не заблудившаяся туристка в чужом мире. Я — деталь заговора, который готовили дольше, чем я вообще занималась астрологией, и теперь всё государство целиком было готово меня искать.

Пискля перелетел ко мне поближе, устроился на краю топчана и посмотрел на меня одним глазом с неожиданной, почти сочувственной серьёзностью.

— Добро пожаловать в Астерион, — каркнул он тихо. — Совет от старожила: тут лучше не привыкать ни к чему слишком быстро. Даже к тому, что тебя пока не поймали.

— Спасибо, обнадёживает, — сказала я, садясь обратно и обхватывая колени руками, потому что лежать вдруг стало страшнее, чем сидеть, — лёжа слишком легко думалось о том, что подушка под головой пахнет чужой жизнью, а не моей. — Слушай, раз уж ты тут единственный, кто разговаривает со мной без угроз смертью через фразу. Что вообще за место этот Астерион? Я имею в виду, помимо очевидного — "страна, где меня хотят убить".

Пискля наклонил голову в другую сторону, разглядывая меня с той обстоятельностью, с которой на Земле разглядывают редкий экспонат в музее, прикидывая, трогать его руками или нет.

— Королевство. Точнее, было королевством, пока двадцать лет назад Регентша Илсевет не решила, что королевству больше не нужен король, — сказал он, деловито почёсывая клювом взъерошенное перо на макушке. — До неё правила династия Сольмар. По слухам — жестокая, тщеславная, обожавшая казнить людей за неправильный взгляд во время аудиенции. По другим слухам — обычная династия, не хуже и не лучше прочих, просто проигравшая войну за собственную репутацию. Правда, как обычно, спряталась где-то между двумя версиями и не спешит показываться.

— А Регентша, значит, хорошая?

— Регентша, — каркнул Пискля с интонацией, которую я мысленно определила как "профессиональная осторожность", — построила дороги, снизила налоги на зерно и повесила достаточно нужных людей в первый год, чтобы остальные двадцать лет вели себя тихо. У неё в столице сытнее, чем при прежней власти, это не пропаганда, это статистика с рыночных лотков. Но каждый год, ровно в годовщину переворота, весь двор обязан предъявить толкование неба, подтверждающее, что она правит по праву, а не по силе меча. И вот это уже не статистика. Это спектакль, который разыгрывают заново каждый раз, потому что все причастные знают: без спектакля власть держится тоньше, чем кажется.

Я пыталась переварить услышанное, глядя на масляную лампу, огонёк которой подрагивал от сквозняка где-то под стропилами.

— А орден Дариана? Который двадцать лет что-то там планировал?

Ворон замолчал. По-настоящему замолчал, впервые за вечер, и я поняла, что случайно наступила на вопрос, ответ на который ему явно не хотелось произносить первым, — привилегия, которую он, судя по всему, приберегал для кого-то другого.

— Спроси у него сама, — сказал он наконец, гораздо тише обычного. — Не моя это история, чтобы её рассказывать.

— Ладно, — сказала я, признавая поражение легче, чем ожидала от себя самой. — Уважаю границы. Даже вороньи.

— Не вороньи, — поправил он с достоинством. — Мои личные, у меня их немного, но те, что есть, я берегу.

Я легла, не раздеваясь, глядя в стропила потолка, и впервые за вечер позволила себе подумать не «как выжить следующие пять минут», а простую, оглушительно тоскливую мысль: моя прежняя жизнь только что превратилась в вопрос без ответа, спрятанный на чердаке кожевенной мастерской, и никто, ни одна живая душа на Земле, даже не заметит, что я пропала. Мама решит, что я не вышла на связь из-за очередного дедлайна. Подписчики решат, что я взяла паузу перед ребрендингом. И только пустая квартира с недопитым просекко на столе будет знать правду — а квартире, к сожалению, всё равно.

Где-то в темноте чердака, за грудой шкур, завозилась мышь, и этот совершенно обыденный, домашний звук неожиданно принёс больше утешения, чем все заверения Дариана вместе взятые: даже здесь, в мире, где небо буквально решает, кому жить, а кому умирать, мыши продолжали заниматься своими мышиными делами, не спрашивая разрешения ни у какого Небесного Слова.

Я уснула быстрее, чем ожидала. Последней мыслью было не про гончих, не про Регентство и даже не про две неправильные луны за слуховым окном — а про то, что рука Дариана, когда он тащил меня через переулки этой ночи, ни разу не разжалась раньше времени. Мелочь. Глупая, незначительная мелочь. Но именно за неё цеплялось что-то в груди, пока сознание не отключилось окончательно.