Если бы кто-то спросил меня утром, чем закончится этот день, я бы уверенно сказала: бокалом просекко, разгромным постом про транзит Юпитера и, может быть, третьим за неделю скандалом в комментариях. Асцендент у меня в тот день, признаюсь честно, обещал ровно это — никакого намёка на портал, никакого намёка на мужчину с мечом. Вселенная, как выяснилось, обожает чёрный юмор.

Пол под ногами моргнул. Не качнулся, не поплыл — моргнул, как экран с плохим сигналом за секунду до того, как он полностью гаснет. И я упала — вперёд, вниз, сквозь собственную квартиру, сквозь бокал, зависший в воздухе половиной глотка, сквозь всё, что я называла жизнью последние одиннадцать лет.

Я не рухнула в тронный зал под свет тысячи свечей, чего, признаться, подсознательно ожидала бы от приличного попадания в другой мир, начитавшись форумов о таких историях. Я рухнула в сырой подвал, пропахший воском, землёй и чужим страхом настолько густым, что его, казалось, можно было бы черпать ложкой. Прямо в центр меловых линий на полу, начерченных второпях, неровно, дрожащей рукой — я это поняла с первого взгляда, три года чтения натальных карт приучают глаз замечать, где рука дрогнула на развороте.

Круг полыхнул белым и тут же погас, будто устыдился собственной неаккуратности.

Семеро людей вокруг застыли с одинаковым выражением лиц — смесью ужаса и облегчения, как у грабителей банка, которые до последней секунды не верили, что план сработает. Кто-то выронил свечу, и та покатилась по камню, разбрасывая по полу маленькие огненные запятые. Кто-то издал звук, у людей обычно означающий "мамочки". Пахло горелым воском, мышами и, кажется, паникой в чистом виде — если бы у паники был запах, это было бы что-то среднее между потом и палёной шерстью.

Я лежала на боку, локоть отбит, во рту привкус меди, колени ободраны о неровный камень, а перед глазами всё ещё плясали пиксели последнего кадра моей прежней жизни: чат моего эфира, надпись "Ада, ты тут?", и я сама — с бокалом просекко, зависшая на полуслове где-то там, в другой вселенной, которая, видимо, уже начала жить без меня.

— Это не она, — сказал кто-то женским шёпотом, слишком громким для шёпота, и в голосе была та особая, дребезжащая интонация, с которой люди произносят вещи, отменяющие двадцать лет ожидания одной фразой. — Кассель, это не она. Посмотри на неё.

— А кто, по-твоему, должен был вылезти из круга, начерченного тобой? — ответил мужской голос, бархатный настолько, что хотелось проверить карманы. — Королева соседней державы с личным приглашением и подарочной корзиной?

Я села, потирая локоть, и обвела комнату взглядом, который на Земле безотказно работал на клиентах: чуть прищуриться, чуть склонить голову, всем видом показать, что ты уже всё поняла и просто ждёшь, когда поймут остальные. Здесь этот взгляд отразился от семи лиц, как от кирпичной стены, и ушёл в никуда, не оставив даже вмятины.

— Простите, — сказала я вслух, стараясь звучать так, будто падение в чужой подвал сквозь магический круг — рутинная часть моего дня, где-то между утренним кофе и проверкой почты. — Я, конечно, не в теме местного протокола, но у меня вопрос на миллион: кто вы такие и почему у половины из вас такой вид, будто вы сейчас коллективно решаете, жить мне дальше или нет?

Никто не засмеялся. Это меня насторожило больше, чем сам подвал, чем меловой круг, чем запах горелого воска, — я одиннадцать лет зарабатывала на жизнь тем, что умела рассмешить нервного клиента одной фразой, и полное молчание в ответ на шутку значило одно: аудитория настроена серьёзнее, чем я готова была признать.

Женщина, сказавшая "это не она", оказалась худой, лет пятидесяти пяти, с седыми прядями, выбившимися из-под платка на висок, и глубокими морщинами у рта — следом многолетней привычки поджимать губы перед тем, как соврать вслух. Она стиснула какую-то потрёпанную книгу так, что костяшки пальцев побелели, а на скуле дёрнулся мускул, будто она сдерживала не то крик, не то рыдание. Книга была её последним доказательством, что двадцать лет ожидания не прошли зря, и терять это доказательство женщина не собиралась ни при каких условиях.

— Свиток говорил о крови Сольмар, — произнесла она, обращаясь не ко мне, а к бархатному голосу, которого назвали Кассель. — Не о случайной чужестранке в нелепой рубашке.

Я опустила взгляд на свою футболку с надписью "Ретроградный Меркурий — не оправдание, а стиль жизни" и мысленно поаплодировала вселенной за исключительное чувство юмора: три часа назад я надевала эту футболку как шутку для своих подписчиков, а теперь она, кажется, служила главной уликой против меня на межпланетном суде.

— Свиток, — повторил Кассель со вкусом, будто пробовал слово на язык, — говорил о крови за пределами круга неба. Он не уточнял, что круг неба обязан заканчиваться ровно на континенте, дорогая Зарайя. Вселенная у нас нынче с широкими взглядами.

Он присел на корточки напротив меня, аккуратно, чтобы не испачкать полы длинного плаща в свечном воске, и посмотрел на меня с любопытством человека, разглядывающего редкую монету неясного происхождения: то ли подлинник, то ли подделка, и если подделка — то насколько дорогая и кто за неё в итоге заплатит. У него было узкое, породистое лицо, тонкие усы, аккуратно подстриженные, и глаза настолько внимательные, что я почувствовала себя единственным экспонатом на пустой выставке.

— Как тебя зовут?

— Ада, — сказала я и, не удержавшись, добавила: — Стрельцова. Хотя, судя по вашим лицам, фамилия вам ни о чём не скажет, так что можете звать просто Адой, которую вы, кажется, вызвали случайно. Или не случайно. Вы уж определитесь между собой, а то у меня от вашего спора голова кругом, а она у меня и без того сегодня прошла сквозь два мира.

— Или не случайно, — произнёс кто-то от дальней стены, и этот голос не был похож ни на один из услышанных мной за последние две минуты.

Низкий, ровный, без единой лишней интонации — будто говорящий давно решил, что эмоции в голосе так же неуместны, как крик в библиотеке. И почему-то именно от этого голоса у меня по позвоночнику пробежал холодок, какого не вызвал ни один взмах перепуганных рук остальных семерых. Я повернулась.

Он стоял в тени у лестницы, там, где свет свечей уже не доставал, — и это было единственное разумное место в комнате для его габаритов: пригнись он к любому из горящих фитилей, спалил бы половину усов, если бы они у него были. Усов не было. Была квадратная челюсть, будто вырезанная из чего-то, что не поддаётся точилу, тёмные, коротко стриженные волосы с одной седой прядью над левым виском, шрам через бровь, отчего левый глаз казался вечно чуть прищуренным — будто он постоянно оценивал, стоит ли собеседник его драгоценного времени. И абсолютное, почти неприличное спокойствие. То ли он ничего не боялся, то ли давно решил, что бояться уже поздно и совершенно бессмысленно.

— Дариан, — произнесла Зарайя почти умоляюще, прижимая книгу к груди обеими руками. — Скажи Касселю. Это ошибка.

— Или не ошибка, — повторил он всё тем же ровным тоном, отделяясь от стены и делая шаг вперёд, от которого свеча на ближайшем ящике испуганно качнулась, а тень его вытянулась через весь подвал, будто пыталась занять места побольше. — Круг не работает наугад, Зарайя. Он тянет то, что просили, — или то, что просить забыли, но что подходит под условие точнее всего остального.

— Условие? — переспросила я, поднимаясь на ноги и обнаруживая, что колени всё ещё предательски дрожат. — Простите, я всё ещё пытаюсь понять, попала я на международную конференцию контрабандистов или в закрытую секту с дресс-кодом на чёрные плащи, а вы говорите загадками, будто у меня есть свободное время на квест с двадцатью уровнями.

Он подошёл ближе и присел так, что мы оказались на одном уровне глаз — не наклонился снисходительно, не навис сверху, а именно опустился, как человек, привыкший оценивать угрозу с той высоты, с которой она реально исходит. Пахло от него металлом, кожей и чем-то похожим на можжевельник — контраст с подвальной сыростью настолько резкий, что я едва не сказала об этом вслух, хотя момент для комплиментов чужому парфюму был, мягко говоря, неподходящим.

— Условие, — произнёс он, разглядывая меня так внимательно, что мне захотелось поправить причёску, хотя причёски давно не было — был колтун после падения через два мира, способный напугать даже самого смелого расчёсочного мастера. — Было простым. Кровь, которую нельзя прочитать нашим небом. Ты подтверждаешь это одним фактом своего появления здесь. Дальше вопрос не в том, ошибка ты или нет.

— А в чём тогда? — спросила я, хотя уже подозревала, что ответ мне решительно не понравится.

— В том, что с тобой теперь делать, — сказал он, и голос у него на этой фразе не дрогнул ни на полтона, что почему-то напугало меня больше любого крика. Он окинул меня взглядом — не оценивающим в том смысле, в каком меня оценивали мужчины на Земле, а таким, каким инспектор оценивает груз, доставленный не по накладной. — Оставить тебя здесь — подписать приговор всем в этом подвале, если Гончие возьмут след до рассвета. Забрать тебя с собой — подписать другой приговор. Тебе.

— Отличный выбор, — буркнула я, скрещивая руки на груди в универсальном жесте "со мной шутки плохи", хотя внутри у меня всё тряслось мельче мелкого. — Обожаю, когда мне с порога предлагают меню из двух видов смерти. У вас тут вообще бывает третье блюдо, или сегодня только комплексный обед?

Уголок его рта дрогнул — едва заметно, на долю секунды, — и тут же вернулся на место, будто он запретил себе саму возможность улыбки как непозволительную роскошь в текущих обстоятельствах.

— Прекрасно, — сказал он тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, скорее констатируя факт для собственного внутреннего протокола. — Вселенная посылает нам единственную за двадцать лет находку, а находка ещё и острит. Кто-нибудь ожидал получить обычного, спокойного, не склонного к сарказму человека? Я вот ожидал. Очень на это рассчитывал, если честно.

— Ничего не могу поделать с тем, что вселенная выбрала меня, а не какого-нибудь молчаливого философа, — парировала я, чувствуя, как злость на секунду перебивает страх. — Может, в следующий раз точнее формулируйте запрос своему свитку.

— Следующего раза не планировалось, — отрезал он, и в этой короткой фразе прозвучало что-то настолько усталое, настолько застарелое, что я невольно замолчала.

Где-то наверху, за потолком, глухо ударило — раз, другой, третий, ровно, будто кто-то простукивал половицы сапогом, ищущим пустоту под ними. Зарайя охнула и прижала книгу к груди ещё крепче, побледнев так, что веснушки на её носу проступили отчётливее прежнего. Кассель одним движением задул половину свечей и приложил палец к губам, глядя вверх с видом человека, уже проигрывавшего эту партию однажды и запомнившего счёт наизусть.

— Гончие, — выдохнул кто-то из угла — молодой парень, до этого молчавший всё время, судя по голосу.

— Класс, — шёпотом сказала я, чувствуя, как ладони становятся липкими от пота. — Просто отличное дополнение к вечеру. У вас тут и собаки бегают?

— Не собаки, — произнёс Дариан ровно, не сводя взгляда с потолка. — Люди Регентства. Их называют так, потому что они умеют находить след по Небесному Слову — как собака по запаху.

— Небесное что?

Он не ответил — вместо этого рывком поднялся во весь рост и повернулся лицом к лестнице, и я, задрав голову, окончательно осознала масштаб проблемы: он был высоким настолько, что макушкой едва не задевал потолочные балки, и весь его силуэт против гаснущего света последней свечи выглядел как нечто среднее между стеной и приговором.

— Стой рядом со мной, — сказал он тихо, буднично, будто предлагал подержать зонт под дождём, а не выжить следующие пять минут. — И постарайся не умереть. Остальное обсудим позже, если будет кому обсуждать.

— Обнадёживающая формулировка, — пробормотала я, но послушно шагнула ближе, чувствуя спиной холод стены и всем телом — абсурдность собственного положения: два часа назад я вела прямой эфир про транзит Венеры, а сейчас стояла плечом к плечу с незнакомым мужчиной в чужом подвале чужого мира, ожидая шагов сверху, как приговора.

Свечи погасли одна за другой, и последнее, что я увидела перед тем, как подвал утонул в темноте, — как он оборачивается ко мне на долю секунды, и в этом взгляде, коротком, как вспышка, читается не страх и не расчёт, а что-то вроде мрачного, тщательно скрываемого сожаления о том, что круг вытянул именно меня, а не кого-нибудь другого, с кем всё это можно было бы пройти значительно проще.

Ступень наверху скрипнула под чужим весом.

Я зажмурилась и подумала, что три года назад продавала людям уверенность в завтрашнем дне за три тысячи рублей сеанс. Прямо сейчас у меня не было ни одной унции этой уверенности для себя самой.

Что, впрочем, никогда меня особенно не останавливало.