— Документы, — сказал патрульный, и это было первое слово, которое я поняла в это утро без перевода Дариана, потому что интонация оказалась абсолютно, до боли узнаваемой: так на Земле говорят гаишники, таможенники и охранники ночных клубов, которым лень разбираться, кто ты такая, но положено спросить.

Я замерла. Мы стояли на перекрёстке торговых рядов, между телегой с рыбой, от которой несло так, что глаза слезились, и лотком со странными фиолетовыми фруктами, я была в плаще, который мне спешно выдали перед выходом из нашего убежища, а передо мной возвышался человек в форме мышиного цвета с эмблемой в виде глаза, вписанного в звезду. Позади него маячил второй, помоложе, с алебардой, которую держал так, будто она вот-вот сама решит упасть.

Документов у меня, разумеется, не было. У меня даже кармана не было — только плащ, а под ним футболка с ретроградным Меркурием и штаны для дома, которые за ночь на чердаке кожевенной мастерской пропитались запахом уксуса настолько плотно, что я боялась, вопрос ко мне теперь начнётся не с документов, а с претензий к гигиене.

Дариан рядом со мной не шелохнулся, но я почувствовала, как воздух вокруг него будто уплотнился — тем особым способом, каким уплотняется тишина перед грозой, когда все птицы разом замолкают. Плохой знак. Если он молчит, значит, ситуация серьёзнее, чем кажется на первый взгляд, а выглядела она уже достаточно серьёзно.

— Простите, — сказала я вслух, прежде чем успела как следует подумать, потому что молчание слишком быстро превращается в подозрение, а подозрение — в допрос, а допрос, судя по вчерашнему вечеру, здесь заканчивается плохо. — Документы у меня, к сожалению, конфисковали в мастерской предсказаний три квартала назад, вместе с задатком, представляете? Это возмутительно, я буду жаловаться в гильдию.

Патрульный моргнул. Ровно так же, как моргала я сама вчера, узнав про реальность гороскопов, — с той же смесью растерянности и подозрения, что его сейчас разыгрывают.

— Гильдию предсказателей? — переспросил он.

— Разумеется, — сказала я, вкладывая в голос ровно ту степень оскорблённого достоинства, с которой на Земле рассказывала клиенткам, что их бывшие однозначно попадут под неблагоприятный транзит Сатурна. — Я — консультирующая ясновидица с континента, специализация — синастрия и коррекция натальных дисбалансов, приехала по личному приглашению для консультации одной знатной особы, чьё имя, простите, обязана держать в тайне из соображений профессиональной этики. Мой ассистент, — я кивнула на Дариана, стараясь не встретиться с ним взглядом, потому что была абсолютно уверена, что в этот момент он готов меня придушить прямо здесь, на рынке, — сопровождает меня, поскольку моё зрение после интенсивной сессии чтения звёзд временно ослаблено, а личные вещи, повторюсь, остались в мастерской на Локтевой улице, где я вчера консультировала одну особу с вопросом о выгодном транзите для торговли зерном.

Повисла пауза, в которой я успела мысленно попрощаться со свободой, жизнью и, пожалуй, зубами.

— Локтевая улица, — повторил патрульный, доставая из-за пояса потрёпанный блокнот. — Номер дома?

— Семь, — сказала я наугад, потому что откуда, ради всего святого, мне было знать номера домов в городе, в котором я провела ровно одну ночь. А название улицы я вчера увидела на табличке, мимо которой мы пронеслись, когда бегали по переулкам.

Он записал. Медленно, старательно, будто номер имел для него какое-то значение помимо галочки в отчёте, и я мысленно взмолилась всем богам обоих известных мне миров, чтобы дом номер семь на Локтевой улице действительно существовал и желательно принадлежал кому-то, кто не станет опровергать мою историю в ближайший час.

— А ваш ассистент? — патрульный перевёл взгляд на Дариана, и я увидела, как он, скользнув глазами по его плечам, слегка поменял стойку — едва заметно, но достаточно, чтобы понять: этот человек умеет оценивать угрозу профессионально, а Дариан выглядел как минимум на две угрозы одновременно.

— Немой, — сказала я быстро, прежде чем Дариан успел бы вставить хоть слово и, вероятно, всё испортить одной короткой репликой в своей фирменной манере рубить правду. — С рождения. Отличный слух, но говорить не может. Незаменим в моей практике, кстати, — клиенты меньше нервничают, зная, что подробности их гаданий не станут темой для сплетен на постоялом дворе.

Патрульный посмотрел на Дариана долгим, изучающим взглядом. Дариан, надо отдать ему должное, среагировал мгновенно и абсолютно убедительно: чуть склонил голову набок, разведя руками с видом человека, извиняющегося за собственную бесполезность в разговоре, — и это оказалось, пожалуй, единственный раз за всё наше знакомство, когда он сыграл роль настолько чисто, что даже я на секунду усомнилась, действительно ли он умеет разговаривать.

— Крупный он у вас, — заметил патрульный, обходя нас по кругу с той неспешной обстоятельностью, с которой на Земле осматривают подержанный автомобиль перед покупкой. — Немой немым, а руки как у молотобойца. Странный ассистент для гадалки.

Сердце у меня ухнуло куда-то в район пяток, но голос, к собственному изумлению, не дрогнул ни на полтона.

— Именно поэтому и незаменим, — сказала я, позволив себе лёгкую, снисходительную улыбку, будто вопрос был до смешного наивным. — Клиенты этого города, простите за прямоту, порой не понимают слова "нет" с первого раза, особенно когда речь заходит о неоплаченных сессиях. Молчаливый ассистент с такими руками решает подобные недопонимания значительно быстрее, чем любые уговоры.

Второй патрульный, помоложе, издал звук, подозрительно похожий на сдавленный смешок, и тут же закашлялся, спрятав лицо за поднятой алебардой. Старший смерил его коротким взглядом, явно откладывая разговор на потом, и снова повернулся ко мне.

— Разумно, — признал он наконец, хотя явно через силу. — Хотя я бы на месте гильдии обязал вас носить хотя бы знак принадлежности. Мошенники в последнее время только и делают, что прикрываются вашим ремеслом.

— Не могу не согласиться, — сказала я с той степенью искреннего негодования, которую тренировала годами на прямых эфирах с недовольными комментаторами. — Именно поэтому я лично требую от гильдии реформы регистрации ещё с прошлого сезона. Знаете, сколько репутационного ущерба нанесла мне одна шарлатанка с континента, называвшая себя моей ученицей? До сих пор разгребаю последствия.

— Хорошо, — сказал наконец патрульный, убирая блокнот. — Направляйтесь в участок на Соборной площади сегодня же и восстановите документы. Без бумаг в столице задерживают на двадцать четыре часа для проверки, я обязан предупредить.

— Разумеется, — улыбнулась я максимально солнечно. — Сразу после того, как закончу сессию для клиентки. Вы же понимаете, прервать чтение звёзд на середине — дурная примета, можно навлечь обратный эффект транзита на саму себя.

Он неопределённо хмыкнул — не поверил, не разоблачил, застрял ровно посередине, где застревают все, кто слышит нечто, звучащее одновременно нелепо и слишком специфично, чтобы быть выдумкой на ходу, — и махнул рукой, отпуская нас.

Мы прошли квартал, другой, третий, и я уже почти позволила плечам расслабиться, когда взгляд зацепился за деревянный щит у стены цирюльни — свежий, судя по цвету дерева, с наклеенным поверх старых объявлений листом пергамента. Текста я разобрать не успела, но рисунок разглядела прекрасно: женское лицо, схематичное, с преувеличенно острым подбородком и копной кудрявых волос, набросанное явно наспех, но узнаваемое ровно настолько, чтобы у меня внутри всё оборвалось.

— Дариан, — выдохнула я одними губами, замедляя шаг.

Он проследил за моим взглядом и, не меняя темпа, взял меня под локоть — не резко, а спокойно, будничным жестом, каким ведут под руку даму на прогулке, — и увёл в соседний переулок ещё до того, как я успела остановиться и уставиться на объявление подольше.

— Не смотри, — сказал он тихо. — Смотреть на собственный портрет — первое, что выдаёт человека с такого плаката. Гончие обучены замечать именно это.

— Там я, — прошептала я, всё ещё чувствуя, как колотится сердце где-то в горле. — Меня уже рисуют на досках объявлений. Через сутки. Это... это же рекордные темпы даже для очень дотошной бюрократии.

— Регентство не тратит время, когда чувствует угрозу, — сказал он мрачно. — Это должно тебя пугать больше, чем радовать быстроте их художников.

Мы прошли ещё три квартала в абсолютном молчании, прежде чем я позволила себе выдохнуть.

— Ну как я выкрутилась? — спросила я шёпотом, стараясь звучать бодрее, чем чувствовала себя на самом деле, потому что колени у меня к этому моменту дрожали настолько, что я боялась, это станет заметно со стороны. — Скажи честно, оценка от одного до десяти.

Дариан молчал ещё несколько шагов, глядя прямо перед собой.

— Семь, — сказал он наконец.

— Всего семь? Да я только что выдумала целую биографию, профессию, диагноз, состоящий из одной фразы — «немой ассистент», и заставила вооружённого человека поверить в это на ходу!

— Диагноз, — повторил он с той же ровной интонацией, — которым ты наградила меня, не спросив моего мнения на этот счёт.

— А у тебя было мнение? — парировала я, вскидывая брови. — Ты стоял с лицом человека, у которого мнений в принципе не бывает, только приказы и осуждающие взгляды.

— У меня, — сказал он мрачно, обходя лужу на мостовой, — было мнение с той самой секунды, как я узнал, что круг вытянул тебя, а не кого-то более удобного в общении. Немой ассистент — ещё не худшая роль, которую мне пришлось бы играть рядом с тобой.

— Ну извини, что не подошла под твой идеальный, молчаливый профиль, — фыркнула я. — Может, тебе стоило заказывать более конкретное техническое задание вселенной. "Пришлите мне спутницу с натальным Меркурием в Деве, покладистую, немногословную, без единой шутки в анамнезе".

Он покосился на меня искоса — я уже начинала различать этот взгляд среди прочих его выражений: смесь раздражения и того самого невольного веселья, которое он изо всех сил пытался скрыть за нахмуренными бровями.

— Восемь, если бы ты не выбрала номер дома наугад, — сказал он. — На Локтевой улице нет дома семь. Есть дом семнадцать, принадлежащий кузнецу, и участок под номером семь пустует после пожара три года назад.

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы, несмотря на то что утро выдалось тёплым, почти душным от запаха рыбы и раскалённого на солнце булыжника.

— То есть, — сказала я медленно, — если он пойдёт проверять...

— То найдёт пустырь, а не мастерскую предсказаний, — закончил Дариан ровно, — и хватятся нас в течение часа, максимум двух.

— Отлично, — выдохнула я. — Просто отлично. Спасибо, что сказал это только сейчас, а не пока я ещё выдумывала легенду, было бы очень кстати.

— Ты справилась быстро, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, чего я никак не ожидала услышать от него — меньше суток назад обещавшего мне два варианта смерти на выбор: подобие уважения, тщательно упакованное в максимально сухую интонацию. — Большинство людей в такой ситуации либо молчат, выдавая себя тишиной, либо начинают путаться в деталях через две фразы. Ты не запуталась ни разу.

— Несколько лет практики, — сказала я, стараясь звучать легче, чем ощущала себя внутри, потому что ощущала я себя ровно так, будто только что прошла по канату над пропастью и лишь сейчас, оказавшись на твёрдой земле, обнаружила, что канат был толщиной в нитку. — Врать уверенно — это ремесло, а не талант. Талант тут вообще ни при чём, если честно.

— Это не враньё, — сказал он, останавливаясь у поворота в очередной узкий переулок и оглядывая улицу позади нас цепким взглядом человека, привыкшего проверять хвост за спиной прежде, чем идти дальше. — Враньё — это когда ты говоришь то, во что сама не веришь, ради выгоды. То, что ты сделала, — это игра на чужих ожиданиях. Разница есть, даже если результат выглядит одинаково.

Я посмотрела на него, пытаясь понять, был ли это комплимент, оправдание или просто наблюдение вслух, но лицо его, как обычно, выдавало ровно столько эмоций, сколько выдаёт закрытая дверь.

— Знаешь, — сказала я, — это самая позитивная вещь, которую мне сказал сегодня человек, полдня назад грозивший мне двумя видами смерти.

— Обстоятельства изменились, — сказал он и первым шагнул в переулок, не дожидаясь, продолжу я разговор или нет.

Мы вышли на небольшую площадь, зажатую между тремя рядами домов, где вокруг колодца собралась стайка женщин с вёдрами — обычная сцена, которая на Земле повторялась бы у офисного кулера, только здесь роль места для офисных сплетен исполняла лавка у воды. Дариан замедлил шаг, явно намеренно, и я поняла: он хочет послушать, о чём говорят, не привлекая внимания к самому факту слушания.

—...говорю тебе, в этом году торжества будут пышнее обычного, — говорила одна из женщин, полная, краснощёкая, придерживая ведро на бедре с той небрежной силой, которая приходит только после многих лет физического труда. — Соседка служит на кухне дворца, сказала, заказали втрое больше свечей против прошлого года.

— Двадцать лет всё-таки, — отозвалась вторая, помоложе, с младенцем на руках, который сонно посапывал ей в плечо. — Круглая дата. Регентша своего не упустит, покажет всему двору, что власть держится крепко.

— А толкование? — спросила третья, худая, нервная, то и дело оглядывающаяся по сторонам, будто боялась, что сам вопрос может навлечь неприятности. — Слышала, придворная Провидица в этом году волнуется больше обычного. Моя золовка видела её на кухне, руки тряслись так, что чашку не могла удержать.

— А когда Зарайя не волнуется, — фыркнула полная, — расскажи мне. Она с той поры, как заняла место при дворе, дрожит, будто вечно ждёт, что потолок обвалится ей на голову. Может, оно и обвалится в один прекрасный день, вот тогда и будет ей повод для настоящего волнения.

Женщины рассмеялись, тем невесёлым смехом, каким смеются люди, знающие, что шутка ближе к правде, чем хотелось бы, и разошлись каждая в свою сторону, покачивая полными вёдрами.

Дариан не произнёс ни слова, пока мы не отошли от площади достаточно далеко, чтобы разговор точно не долетел до чужих ушей.

— Три недели, — сказал он наконец, и я не сразу поняла, что он озвучивает мысль вслух впервые за весь день, а не пересказывает мне что-то давно известное. — Годовщина переворота. Каждый год в этот день Провидица Коллегии обязана предъявить толкование, подтверждающее право Илсевет на трон. Обычно формальность. В этом году, судя по слухам, формальностью уже не пахнет.

— Потому что я здесь, — сказала я тихо, и это не было вопросом.

— Потому что ты здесь, — подтвердил он. — Аномалия — последнее, что нужно любой власти перед публичным ритуалом легитимности. Если Регентство узнает о тебе раньше, чем мы успеем понять, кто ты такая на самом деле, тебя используют как повод для чего угодно — от публичной казни в назидание до полноценной охоты на всех, кто мог бы иметь отношение к старой крови.

— Звучит так, будто у меня появился персональный дедлайн, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем ощущалось внутри, потому что земная привычка шутить перед лицом катастрофы, кажется, работала одинаково в обоих мирах. — Три недели, чтобы разобраться, кто я такая, прежде чем на площади состоится представление с моим участием, о котором меня забыли предупредить.

Дариан посмотрел на меня долгим взглядом, в котором впервые за день не было ни подозрения, ни расчёта — только что-то похожее на усталое, почти невольное признание: план, который он строил годами, только что обзавёлся часами, тикающими значительно громче, чем ему хотелось бы.

— Именно так, — сказал он.

Я поспешила за ним, стараясь не отставать, пока в голове крутилась одна и та же мысль, неприятная, липкая, никак не желающая отпускать: патрульный записал номер дома в блокнот. Записал старательно, аккуратно, будто это имело значение. А значит, рано или поздно кто-то этот блокнот откроет — и не найдёт там ничего, кроме пустыря и моего имени, привязанного к легенде, которая развалится при первой же проверке.

Рынок вокруг нас гудел своей обычной, равнодушной ко всем чужим драмам жизнью: кто-то торговался за связку лука, кто-то отгонял мух от прилавка с сыром, ребёнок лет семи гонялся за петухом с азартом, достойным лучшего применения. Я смотрела на это и думала, до чего же несправедливо устроена вселенная — весь мир может рушиться конкретно для тебя, а рыночная торговля будет идти своим чередом, будто ничего не происходит.

— Нам нужны документы, — сказала я, когда мы наконец остановились у прилавка с той самой странной фиолетовой едой, которую Дариан молча купил, протянув продавцу несколько мелких монет без единого слова торга. — Настоящие. Иначе я так и буду сочинять биографию каждому встречному со звездой на груди, и рано или поздно кто-то из них решит проверить факты до, а не после разговора.

— У меня есть человек, — сказал Дариан после паузы, разглядывая фрукт в своей руке с таким видом, будто решал сложную тактическую задачу, а не выбирал, с какой стороны укусить. — Не совсем законный. Но надёжный — надёжнее половины чиновников этого города, если уж на то пошло.

— Звучит обнадёживающе в самом худшем смысле этого слова.

— Пойдём, — сказал он, не удостоив меня комментарием, и первым свернул в сторону узких кривых улочек, начинавшихся сразу за торговыми рядами, где брусчатка сменилась утоптанной землёй, а вывески лавок — выцветшими, полустёртыми знаками, которые я даже не пыталась расшифровать.

Контакт Дариана оказался сгорбленным стариком с одним слезящимся глазом, сидевшим в тесной комнатке, заваленной пергаментами, чернильницами и печатями всех форм и размеров, — место больше напоминало склад канцелярских принадлежностей, чем чью-либо мастерскую. Пахло здесь чернилами, воском и почему-то яблоками, источник которых я так и не обнаружила за всё время визита.

— Кром, — произнёс старик вместо приветствия, не отрываясь от работы над каким-то документом, буквы на котором выводил с точностью, заставившей меня мысленно поаплодировать: моя собственная каллиграфия на Земле выглядела так, будто её создавала курица, обмакнутая в чернила и пущенная по столу. — Опять неприятности?

— Как обычно, Хорс, — сказал Дариан, усаживаясь на низкий табурет без приглашения, с видом человека, бывавшего здесь настолько часто, что церемонии давно потеряли смысл. — Документы. Полный комплект, на имя, которое ты сам выберешь, лишь бы не пересекалось ни с одним из известных тебе розыскных листов.

Старик наконец поднял взгляд на меня, разглядывая долго, придирчиво, будто оценивал не человека, а холст перед тем, как решить, сколько запросить за портрет.

— Чужестранка, — констатировал он не как вопрос, а как диагноз. — Издалека. Очень издалека, судя по покрою одежды и осанке — вы держитесь так, будто вас с детства учили, что сутулиться неприлично, а не потому что боитесь удара по спине. Здесь так не воспитывают.

— Вы наблюдательны, — сказала я, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовала себя внутри, потому что старик за минуту разглядел обо мне больше, чем патрульный за весь утренний допрос.

— Наблюдательность — моё ремесло, — хмыкнул он, откладывая перо и придвигая к себе чистый лист. — Имя?

— Ада Стрельцова, — сказала я, и, поймав предупреждающий взгляд Дариана, быстро добавила: — Хотя, полагаю, для документов вам нужно что-то более местное.

— Оставим имя, — вдруг сказал старик, чем удивил меня едва ли не больше всего услышанного за это утро. — Необычное имя привлекает меньше внимания, чем вы думаете, — люди слишком заняты собственными проблемами, чтобы удивляться чужому имени, если оно произносится с достаточной уверенностью. А вот фамилию я бы сменил. "Стрельцова" звучит слишком похоже на титул одного из южных домов, а вам сейчас точно не нужно, чтобы вас с кем-то путали.

— Как насчёт просто "с континента"? — предложила я. — Без фамилии вовсе, только имя и род занятий. Гадалка, астрологиня или предсказательница.

— Сойдёт, — сказал он, снова берясь за перо. — Дороже будет стоить печать гильдии предсказателей, раз уж вы решили именно этой легендой прикрываться. Настоящая печать, не подделка, — у меня есть знакомый в самой гильдии, обойдётся втрое дороже базового комплекта, зато выдержит любую проверку, которую способен устроить обычный патрульный.

— Мы заплатим, — сказал Дариан прежде, чем я успела спросить, чем именно мы собираемся платить, учитывая, что моё земное состояние в текущем мире стоило ровно столько же, сколько стоят рубли на Марсе.

Старик кивнул, будто вопрос оплаты его вовсе не занимал, — видимо, за годы знакомства с Дарианом успел выработать полное доверие к его платёжеспособности или, что вероятнее, был слишком мудр, чтобы обсуждать деньги раньше готового товара.

— Три дня, — сказал он. — Раньше не выйдет, если хотите настоящую печать, а не то, что развалится при первом внимательном взгляде.

— У нас нет трёх дней, — сказала я тихо, и Дариан коротко, едва заметно кивнул, соглашаясь.

— Два, — сказал старик после паузы, окинув нас обоих взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на сочувствие, — профессиональное, без лишней теплоты, но всё же настоящее. — Быстрее не могу физически, даже если вы предложите золото самой Регентши. Магия печати требует времени застыть, иначе она попросту не сработает под проверкой Небесного Слова, а фальшивая печать, которая рассыпается при первом гадании, хуже, чем полное отсутствие документов вообще.

Пока старик записывал детали заказа, я невольно заметила, как Дариан снял с пояса что-то небольшое, завёрнутое в тряпицу, и молча положил на край стола — не деньги, судя по форме и тому, с какой неохотой пальцы разжались. Хорс развернул тряпицу, оценивающе присвистнул и тут же убрал предмет в ящик стола, не сказав ни слова благодарности, будто сделка была настолько очевидной, что комментарии казались излишними.

— Что это было? — спросила я, когда мы вышли за дверь.

— Не важно, — сказал Дариан коротко, тем тоном, который я уже научилась распознавать как "дверь закрыта, ключ выброшен".

— Дариан.

— Это была вещь, — сказал он, не оборачиваясь, — которая стоила больше, чем документы, которые мы получим. Достаточный ответ?

Я не стала настаивать, хотя внутри что-то неприятно кольнуло при мысли, что мой побег уже обходится ему дороже, чем он готов признать вслух. Восемь лет я торговала уверенностью за деньги клиентов и ни разу не задумывалась, чем расплачиваются те, кто верит мне достаточно, чтобы платить. Теперь роли поменялись местами настолько резко, что я не была уверена, готова ли к этому уроку — учиться быть той, за кого платят, а не той, кто выставляет счёт.

Мы вышли обратно на улицу, и я почувствовала, как усталость последних суток наконец начинает догонять меня всерьёз — не адреналиновая, острая усталость от бега и страха, а тяжёлая, вязкая, из тех, что оседают в костях.

— Два дня, — повторила я, скорее для себя, чем для Дариана. — Значит, ещё два дня притворяться консультирующей ясновидицей с континента перед каждым встречным со звездой на груди.

— Два дня, — подтвердил он, и что-то в его голосе, какая-то новая, непривычная интонация заставила меня взглянуть на него внимательнее. — Ты неплохо справляешься для человека, который узнал о существовании этого мира меньше суток назад.

— Это комплимент? — спросила я, не удержавшись от лёгкой издёвки, потому что после утра, полного смертельной опасности, мне физически необходимо было хоть немного пошутить, иначе внутреннее напряжение грозило выплеснуться чем-то куда менее контролируемым, чем сарказм.

— Наблюдение, — сказал он, но уголок его рта на долю секунды дрогнул — настолько незаметно, что будь я менее внимательна к чужим лицам после стольких лет чтения клиентов, я бы, наверное, пропустила это движение вовсе.

Голод, впрочем, не признавал никаких дедлайнов и напомнил о себе с прежней настойчивостью, стоило нам поравняться с прилавком, откуда тянуло чем-то жареным, острым и одуряюще вкусным — смесь дыма, перца и ещё чего-то незнакомого, от чего у меня немедленно свело челюсть в предвкушении. Дариан, поймав мой взгляд, молча свернул к прилавку и обменялся с продавцом парой коротких фраз, после чего мне в руки лёг свёрток из широкого листа, внутри которого обнаружилось нечто среднее между шаурмой и пирожком — мясо, тушёные овощи и соус настолько жгучий, что на втором укусе у меня из глаз брызнули непрошеные слёзы.

— Это нормально? — прохрипела я, обмахиваясь свободной рукой, пока Дариан наблюдал за мной с выражением, которое у менее сдержанного человека можно было бы назвать откровенным весельем.

— Нормально, — подтвердил он. — У чужестранцев на континенте та же реакция. Считается хорошим тоном не жаловаться вслух.

— Я и не жалуюсь, — выдавила я, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я просто временно ослепла. Разница есть.

Мы присели на низкую каменную ограду у фонтана, давно пересохшего, судя по мху в чаше, и некоторое время молчали, занятые едой и наблюдением за площадью — привычка, которую я, кажется, начинала перенимать от него быстрее, чем язык или местные жесты. Люди вокруг жили своей обычной жизнью: торговец точил ножи прямо на глазах у очереди, двое мальчишек играли в нечто похожее на классики, только с камешками вместо мела, старуха у соседнего прилавка громко торговалась за пучок зелени с таким азартом, будто на кону стояла судьба королевства, а не пара медных монет.

— Можно вопрос? — спросила я, когда первый жгучий шок от еды немного отступил. — Настоящие Провидцы. Те, кто действительно читает Небесное Слово, а не блефует, как я вчера перед патрульным. Как это вообще работает? Я имею в виду — технически.

Дариан прожевал, обдумывая ответ дольше, чем требовал сам вопрос, — я уже привыкла к этой его манере: он никогда не отвечал первым, что приходило в голову, будто каждое слово проходило внутреннюю таможню перед тем, как покинуть рот.

— Никто до конца не знает, — сказал он наконец. — Даже сами Провидцы. Они смотрят на карту неба в момент рождения человека, читают положение звёзд и трещин, — ты видела трещины вчера ночью, те серебряные линии, — и через них видят узор, который тянется вперёд, к будущим событиям. Не буквально видят, не как в детской книжке с картинками. Скорее чувствуют форму. Как ты чувствуешь, что человек лжёт, ещё до того, как он договорит фразу.

— Значит, это тоже интуиция, — сказала я медленно, — просто подкреплённая настоящей магией, а не одиннадцатью годами насмотренности на чужие микровыражения.

— Возможно, — сказал он, глядя на меня внимательнее, чем требовал разговор о теории магии. — Ты находишь это забавным?

— Я нахожу это до ужаса знакомым, — призналась я, отставив в сторону недоеденный свёрток, потому что аппетит внезапно уступил место чему-то более острому, чем перец в соусе. — Всю жизнь я говорила себе, что моя работа — представление, спектакль для клиентов, которым нужна не правда, а разрешение сделать то, что они и так собирались сделать. А теперь выясняется, что где-то есть мир, в котором ровно тот же навык — читать людей, чувствовать форму будущего до того, как оно наступит, — считается настоящим даром, а не разводкой за три тысячи рублей сеанс.

— Может быть, — сказал Дариан тихо, — разница не в даре. А в том, готов ли ты отвечать за то, что говоришь вслух.

Я посмотрела на него долгим взглядом, и впервые с момента нашего знакомства мне показалось, что мы говорим не о магии вовсе, а о чём-то куда более личном для нас обоих — о цене уверенности, которую каждый из нас носит как броню, не задумываясь, во что она обходится тем, кто рядом.

Пискля, до этого молча дремавший на плече Дариана, приоткрыл один глаз и каркнул тихо, почти лениво, будто озвучивал мысль, которая давно вертелась у него на языке, а не только что пришла в голову:

— А вот теперь, — сказал он, — начинается по-настоящему интересная часть истории.