Караван паломников растянулся на полмили — Регентша, обе будущие пары, семьи Домов, придворные Провидцы во главе с Зарайей, охрана под командованием Грома и, конечно же, Пискля, круживший над колонной с видом главного распорядителя мероприятия, хотя официально его роль ограничивалась исключительно моральной поддержкой.

Дорога петляла среди холмов, поросших высокой пожелтевшей травой, пахнущей полынью и нагретой солнцем землёй, а редкие рощи вдоль пути наполняли воздух смолистым ароматом хвои, смешивавшимся с запахом лошадиного пота и кожаной упряжи — обычная симфония долгого перехода, знакомая мне ещё по первым дням побега.

— Взгляни-ка на лорда Феррана, — шепнул мне Пискля где-то на середине первого дня, кивая в сторону тучного придворного, страдальчески подпрыгивающего в седле с каждым шагом лошади. — Три часа пути, а вид у него такой, точно он лично сражался с драконом и проиграл. Обещанное зрелище мозолей, кажется, начинает сбываться раньше, чем я рассчитывал.

— Не злорадствуй, — шикнула я, хотя губы сами растягивались в улыбке.

— Это не злорадство, — обиженно возразил ворон. — Это профессиональное наблюдение за миграцией плохо приспособленных к дальним перелётам особей.

— Ты не орнитолог, ты ворон.

— Тем ценнее моя экспертная оценка, — парировал Пискля с достоинством, взмывая в воздух, чтобы обозреть колонну с более выгодного ракурса.

Первый день пути прошёл в напряжённом, почти невыносимом напряжении между мной и Дарианом — оба ехали в разных концах каравана, разделённые не только физическим расстоянием, но и присутствием наших нареченных, лорда Мейса рядом со мной и леди Ирны, невесты Дариана.

Леди Ирна оказалась моложе, чем я представляла по слухам, — лет двадцати пяти, с тёмными вьющимися волосами, собранными в дорожную причёску, и правильными, породистыми чертами лица человека благородных северных кровей. Держалась она прямо, с достоинством, но в её больших карих глазах читалась настороженная, изучающая внимательность, ясно давая понять: она прекрасно осведомлена о подоплёке всего мероприятия и вовсе не намерена делать вид, что этого не замечает.

Один раз за обедом на привале наши взгляды встретились через весь лагерь, и она не отвела глаз первой — смотрела прямо, оценивающе, с тем выражением лица, с каким опытный игрок в карты изучает соперника перед решающей раздачей. Я ответила тем же.

К вечеру мы разбили лагерь на опушке леса, откуда до священного озера оставался ещё день пути. Костры разгорались один за другим, разнося по округе запах жареного мяса и дыма, а над лагерем висел тихий гул голосов — придворные обменивались впечатлениями от непривычно долгого перехода, кто-то жаловался на сбитые ноги, кто-то, наоборот, находил всё происходящее романтичным приключением.

Гром, обходивший периметр с обычной для него деловитой обстоятельностью, на секунду остановился рядом со мной, окинув взглядом моё бледное, напряжённое лицо.

— Держишься? — спросил он тихо.

— Стараюсь, — ответила я. — Хотя, признаться, каждая миля этого пути даётся тяжелее предыдущей.

Он кивнул, не находя, видимо, слов утешения, и лишь сжал моё плечо тяжёлой, надёжной ладонью прежде, чем двинуться дальше по своему обходу.

Я, наскоро поужинав в компании лорда Мейса, ускользнула к своей палатке, чувствуя себя вымотанной не столько дорогой, сколько постоянным, изматывающим напряжением сдерживаемых чувств.

Царапание в полог палатки раздался далеко за полночь, когда лагерь уже давно затих, оставив лишь редкие огни дежурных костров.

— Я не должен был приходить, — прошептал Дариан, проскользнув внутрь так тихо, что я едва расслышала шорох ткани.

В скудном свете единственной свечи я разглядела его лицо — осунувшееся за месяцы разлуки, с новыми морщинами у глаз, но взгляд оставался тем же самым, узнающим меня с прежней внимательностью, которую я успела полюбить ещё в первую нашу встречу в подвале. От него пахло дорожной пылью, лошадиным потом и, несмотря ни на что, всё тем же неизменным можжевельником, к которому я привыкла.

— Да, — сказала я, садясь на походной постели. — Но пришёл.

Мы смотрели друг на друга в темноте, освещённой лишь слабым светом углей снаружи, и оба понимали без слов: это, вероятно, последняя ночь, когда мы можем быть просто собой, не связанными чужими обещаниями и политическими расчётами.

— Завтра всё закончится, — тихо сказал он.

— Да, — повторила я его же слова. — И поэтому сегодня я не хочу думать ни о завтрашнем дне, ни о пророчестве, ни о ком-либо ещё, кроме тебя.

Он подошёл ближе, опускаясь рядом со мной на постель, и в этом движении было столько сдержанного отчаяния, что у меня перехватило дыхание ещё до первого прикосновения.

— Ада, — прошептал он, касаясь моей щеки с той нежностью, что всегда контрастировала с его суровой внешностью. — Что бы ни случилось завтра, эта ночь принадлежит только нам.

Мы любили друг друга медленно, тихо, стараясь не потревожить спящий лагерь, — и в каждом прикосновении, в каждом сдержанном вздохе была вся невысказанная боль прощания, весь страх перед завтрашней неизвестностью, вся отчаянная нежность людей, ворующих у судьбы последние украденные часы. Лунный свет, пробивавшийся сквозь тонкую ткань палатки, окрашивал всё вокруг серебром — точно сами небеса благословляли эту запретную близость своим молчаливым присутствием.

Когда всё закончилось, мы лежали, тесно прижавшись друг к другу на походной постели, и я слушала его дыхание, пытаясь запомнить каждую деталь — тепло его кожи, стук сердца под моей ладонью, тихий шёпот леса снаружи.

— Если завтра всё будет закончено, — сказала я тихо, — я хочу, чтобы ты знал: эта ночь стоила любых последствий.

— Знаю, — сказал он. — Для меня тоже.

— Мы не должны были влюбляться, — прошептала я. — Совсем не вовремя, совсем некстати, посреди государственного заговора и последующей политической неразберихи.

— Может быть, — согласился он, целуя меня в макушку. — Но я не изменил бы ни единого момента, даже зная всё, что случится дальше.

Мы попрощались перед самым рассветом — не словами, а долгим, безмолвным объятием, вобравшим в себя всё, что оба чувствовали, но не решались произнести вслух в преддверии неизвестного завтра.

— Иди, — прошептала я наконец, отстраняясь первой. — Пока лагерь не проснулся.

Он ушёл так же тихо, как пришёл, оставив после себя лишь тепло смятой постели и знакомый запах можжевельника, медленно растворяющийся в предрассветном воздухе, — и я осталась лежать одна, глядя в брезентовый потолок палатки и гадая, что принесёт этот последний день пути.

Утром колонна паломников тронулась в путь с первыми лучами солнца, и весь оставшийся день до самого озера я провела в состоянии странного, отстранённого спокойствия — прошлая ночь как будто исчерпала весь запас тревоги, оставив взамен лишь тихую готовность принять любой исход, каким бы он ни оказался.

Пискля, круживший рядом с моей лошадью большую часть пути, время от времени бросал на меня внимательные, изучающие взгляды, явно догадываясь о причине моего непривычно умиротворённого настроения, но, к его чести, не задавал вопросов, ограничиваясь лишь редкими, ненавязчивыми комментариями о красотах проплывающего мимо пейзажа.

— Обрати внимание вон на ту рощу справа, — сказал он в какой-то момент, явно пытаясь отвлечь меня от тяжёлых мыслей. — Легенда гласит, что там когда-то скрывался беглый принц одной из южных провинций, проживший отшельником сорок лет из-за несчастной любви. Кончил тем, что женился на местной травнице и умер счастливым дедом двенадцати внуков. Мораль истории, полагаю, очевидна.

— Твои истории с моралью с каждым разом всё прозрачнее, — заметила я, невольно улыбнувшись.

— Стараюсь ради благого дела, — невозмутимо ответил ворон. — Хотя признаю, сегодня утром намёк вышел особенно топорным даже для меня.

— Озеро уже видно за тем холмом, — объявил Гром ближе к полудню, поравнявшись со мной на своей массивной лошади. — Ещё час пути, и мы на месте.

— Как думаешь, — тихо спросила я, — что нас ждёт там?

Гром задумался на секунду, глядя вперёд, туда, где за холмом уже угадывались серебристые отблески воды.

— Не знаю, — честно признался он. — Но, глядя на тебя сегодня, впервые за последние месяцы вижу человека, готового принять любой ответ неба. Возможно, именно такое спокойствие и требуется, чтобы пророчество наконец сработало правильно.

Я улыбнулась — слабо, устало, но искренне, — и мы продолжили путь молча, каждый погружённый в собственные мысли о том, что ждёт нас всех у священных вод, отражающих свет обеих лун одновременно лишь в редкие, избранные ночи года.