Зарайя ворвалась в мой дом без стука, растрёпанная сильнее обычного, с древним, потрёпанным манускриптом под мышкой и выражением лица человека, только что перевернувшего собственное представление о мироздании. Седые пряди выбились из-под платка сразу в трёх местах, на кончике носа темнело пятно чернил — верный знак того, что она провела за расшифровкой не один час, — а от неё самой пахло архивной пылью, воском и чем-то затхлым, похожим на запах старой кожи и позабытых веков, въевшийся, казалось, в саму ткань её платья.

— Нашла, — выдохнула она, едва переступив порог, и голос её дрожал от плохо сдерживаемого волнения. — В самых нижних архивах Коллегии, там, где хранят документы времён ещё до династии Сольмар. Никто не заглядывал туда столетиями.

Пискля, дремавший на подоконнике, приоткрыл один глаз, оценил взъерошенный вид Зарайи с почти профессиональным интересом и заметил:

— Судя по количеству пыли на твоём платье, ты не заглядывала туда, а буквально штурмовала архив в одиночку. Это чернильное пятно на носу, кстати, придаёт тебе вид особо взволнованного барсука.

— Не сейчас, Пискля, — отмахнулась Зарайя, даже не взглянув на него, что само по себе было признаком крайней степени возбуждения — обычно она находила силы огрызнуться на любую его колкость.

— Что нашла? — спросила я, откладывая перо, которым как раз составляла очередное толкование для клиента.

— Пророчество, — сказала Зарайя, раскладывая манускрипт на моём столе с почти священным трепетом. — Древнее, зашифрованное настолько плотно, что три поколения Провидцев объявляли его нерасшифровываемым и оставляли пылиться дальше. Я потратила две недели, сопоставляя символы с современными таблицами толкований, и, кажется, наконец разобрала смысл.

Я склонилась над пожелтевшими страницами, разглядывая замысловатые знаки, действительно не похожие ни на один шрифт, что мне доводилось видеть при дворе.

— И что там говорится? — спросила я, чувствуя, как против воли внутри просыпается что-то похожее на осторожную надежду.

Зарайя ткнула пальцем в центральный отрывок, обведённый её собственными пометками на полях.

Пискля слетел с подоконника и приземлился прямо на край стола, наклонив голову так низко над манускриптом, что едва не клюнул древний пергамент.

— Дайте и мне взглянуть, — потребовал он. — Я, между прочим, единственный из присутствующих, кто застал написание половины архивных документов Коллегии лично. Возможно, помню контекст.

— Тебе едва ли исполнилось семь лет, судя по твоим собственным рассказам, — заметила Зарайя, отодвигая манускрипт подальше от его любопытного клюва.

— Вороний возраст течёт иначе, — с достоинством парировал Пискля. — Один год у нас засчитывается за пять человеческих в вопросах мудрости и за половину человеческого в вопросах слуха. Не буду вдаваться в детали расчётов, это сложная наука.

— "Когда беззнаковая душа встретит того, кто её вызовет и спрячет, — прочитала она вслух, — и оба окажутся разлучены волей смертных вопреки воле звёзд, священные воды двух лун потребуют очищения — не для них одних, но для всего узора мира, треснувшего от неправильного решения".

Я замерла, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее.

— Беззнаковая душа, — медленно повторила я. — Тот, кто вызовет и спрячет. Зарайя, это же...

— Именно, — подтвердила она, и в глазах её горело неподдельное волнение исследователя, наконец нашедшего разгадку многолетней тайны. — Ты и Дариан. Единственные во всей современной истории королевства, подходящие под оба описания одновременно.

— Что значит "очищение в священных водах"? — спросила я, боясь поверить в возможность выхода из безнадёжной, казалось бы, ситуации.

— Легенда о водах двух лун, — объяснила Зарайя. — Древнее святилище на севере, там, где реки сходятся в озеро прямо под точкой, где обе луны отражаются одновременно в определённые ночи года. Считается, что воды эти обладают силой очищать искажённые решения, восстанавливая истинный узор небесного порядка.

— То есть, — медленно произнесла я, — пророчество буквально утверждает, что наше с Дарианом разлучение искажает узор мира и требует магического вмешательства для исправления?

— Именно так я и истолковала текст, — кивнула Зарайя. — И, что важнее, пророчество утверждает: очищение "положительно скажется на жизни этого мира" — не абстрактная формулировка, а прямое указание на пользу для королевства в целом, не только для вас двоих лично.

Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы — на этот раз не от отчаяния, а от хрупкой, едва зародившейся надежды, которую боялась спугнуть излишним энтузиазмом.

— Ты уже показывала это Илсевет? — спросила я.

— Показала сегодня утром, — сказала Зарайя. — Прежде чем прийти к тебе.

— И что она сказала?

Зарайя улыбнулась — той самой хитрой, довольной улыбкой, что я видела у неё крайне редко за все годы знакомства.

— Она сказала, — произнесла Зарайя торжественно, — что не намерена рисковать гневом самого неба, игнорируя официальное, задокументированное пророчество, найденное придворной главой Коллегии. Регентша объявляет паломничество к водам двух лун. С участием тебя, Дариана, лорда Мейса, невесты Дариана, обеих семей и полного придворного сопровождения.

— Паломничество, — выдохнула я. — Ради очищения узора мира.

— И заодно, как она сказала, — добавила Зарайя, — идеальная возможность сыграть обе свадьбы одновременно, в максимально торжественной, благословлённой самим пророчеством обстановке. Илсевет умеет извлекать политическую выгоду даже из древней магии, надо отдать ей должное.

Официальное оглашение указа состоялось в тронном зале назавтра, и я, стоя среди прочих придворных, наблюдала за реакцией собравшихся с тем же смешанным чувством ужаса и любопытства, с каким наблюдают за неизбежным крушением дорогой посуды.

Семья лорда Мейса — три сурового вида родственника в парадных мундирах южного флота — обменялась быстрыми, встревоженными взглядами, стоило глашатаю зачитать имена участников паломничества. Старший из них, дядя лорда Мейса с седыми бакенбардами и лицом человека, привыкшего командовать эскадрами, а не выслушивать волю древних пророчеств, подался вперёд, точно намеревался протестовать вслух, но лорд Мейс, стоявший рядом со мной, коротко покачал головой, и дядя, скрипнув зубами, отступил.

С противоположной стороны зала семья леди Ирны отреагировала куда громче: её мать, миниатюрная женщина в переливающемся зелёном платье, издала звук, подозрительно похожий на сдавленный вскрик, а отец, глава северного Дома, побагровел так стремительно, что я невольно испугалась за его сердце.

— Это оскорбление помолвки, устроенной с согласия обеих сторон! — выкрикнул он, не заботясь о придворном этикете.

— Это воля неба, засвидетельствованная официальным пророчеством, — невозмутимо ответила Илсевет с трона, и в голосе её прозвучала сталь, немедленно охладившая пыл разгневанного лорда. — Если у вас есть возражения против воли самих звёзд, буду рада выслушать их лично, желательно с обоснованием, почему ваше мнение весомее небесного порядка.

Отец леди Ирны предпочёл промолчать, хотя лицо его так и осталось цвета переспелой сливы до самого конца церемонии.

Пискля, устроившийся на моём плече — привилегия, которую он выторговал себе задолго до сегодняшнего дня под предлогом "официального сопровождения консультанта Короны", — негромко прокомментировал происходящее мне на ухо:

— Обрати внимание на выражение лица третьего кузена леди Ирны, вон того, с усами, топорщащимися так, точно у него там гнездо. Кажется, он единственный во всём зале искренне доволен новостями — видимо, давно претендовал на приданое сам, а тут такая удачная возможность.

— Пискля, — прошептала я, — сейчас не время для светских сплетен.

— Именно сейчас самое время, — невозмутимо возразил он. — Отвлекает от неминуемой паники.

Несмотря на всю серьёзность момента, я невольно фыркнула, чем заслужила несколько неодобрительных взглядов от придворных, решивших, что реакция была неуместной.

Новость о паломничестве разлетелась по двору быстрее лесного пожара, и уже к вечеру того же дня меня навестил Гром, лицо которого выражало смесь облегчения и настороженности одновременно.

— Значит, есть шанс, — сказал он, усаживаясь напротив меня за стол. — Хотя я не до конца понимаю, на что именно вы надеетесь. Пророчество не говорит, что вас соединят. Оно говорит про очищение узора мира. Это может значить что угодно, включая окончательное, необратимое разлучение как единственный способ исправить искажение.

— Знаю, — тихо сказала я. — Но это первый проблеск хоть какого-то знака за всё время. Я готова цепляться даже за такую неопределённую надежду.

— А Дариан знает? — спросил Пискля, до этого молча слушавший разговор с подоконника.

— Илсевет должна была сообщить ему сегодня, — сказала я. — Вместе с приказом об участии в паломничестве, разумеется. Не то чтобы у него был выбор отказаться от подобного мероприятия.

— Ирония судьбы, — хмыкнул Гром. — Регентша, стремившаяся разлучить вас, теперь сама организует совместное паломничество.

— Не думаю, что она это так формулирует про себя, — заметила я. — Скорее видит в этом способ окончательно закрыть вопрос. Сыграет сразу две свадьбы.

— Прагматично, — признал Гром. — Хотя лично мне больше нравится версия, где древняя магия хоть иногда действует в интересах простого человеческого счастья.

Пискля издал звук, подозрительно похожий на смешок.

— А мне, — сказал он, — нравится версия, где путешествие займёт минимум два дня в компании множества придворных, ненавидящих долгие переходы верхом. Обещаю захватывающее зрелище благородных лордов, страдающих от мозолей.

— Ты и без пророчества умудряешься находить светлую сторону в любой катастрофе, — заметил Гром, качая головой с той смесью раздражения и невольного уважения, что неизменно вызывал у него ворон.

— Опыт, — гордо объявил Пискля, приглаживая клювом взъерошенное перо на груди. — Кто-то же должен поддерживать боевой дух в этом доме, пока хозяйка причитает над несчастной судьбой, а ты хмуришься так, точно лично отвечаешь за исправность мироздания.

— Я не причитаю, — возразила я.

— Причитаешь, — хором заявили Гром и Пискля, переглянувшись с редким единодушием.

Несмотря на всю тяжесть последних месяцев, я невольно рассмеялась — слабо, но искренне, чувствуя, что впервые за долгое время в моей груди затеплилось нечто похожее на настоящую, не притворную надежду.

— Значит, через неделю, — сказала я тихо, глядя в окно на вечернее небо, где созвездие Косы, давно вернувшееся на своё положенное место, мирно светилось среди прочих звёзд — точно наблюдало за разворачивающейся драмой с философским спокойствием стороннего зрителя. — Через неделю узнаем, что решило небо на самом деле, а не только то, что решили за нас смертные.

Лорд Мейс явился ко мне на следующее утро. Он вошёл в лавку в парадном мундире флота, ещё не переодевшись после утреннего заседания Совета, и я впервые заметила, как сильно за последние месяцы под глазами у него залегли тени, — явно спал он в последнее время не лучше меня самой.

— Пророчество упоминает вас и капитана Крома, — сказал он прямо, без обиняков, усаживаясь напротив за стол переговоров, который до этого служил исключительно для клиентских консультаций. — Регентша не скрывала подробностей, представляя указ Совету.

— Знаю, — тихо сказала я, не находя в себе сил лгать этому человеку больше необходимого.

Он снял перчатки медленным, неторопливым движением — явно давал себе время подобрать слова, — жест, за которым угадывалась многолетняя привычка командовать флотом, никогда не действуя сгоряча.

— Ада, — сказал он, и в голосе его прозвучала не злость, а нечто более сложное — смесь тревоги и достоинства человека, готового принять неприятную правду, если она неизбежна. — Я обещал вам честность с самого начала нашего знакомства. Позвольте и мне рассчитывать на то же самое. Вы всё ещё любите его?

Я долго молчала, не находя в себе смелости солгать, но и не желая ранить его больше необходимого. Лицо его при этом не изменилось ни на йоту — выдержка человека, привыкшего сохранять спокойствие даже перед лицом штормового моря, — но пальцы, лежавшие на столе, едва заметно сжались в кулак.

— Да, — сказала я наконец. — Простите. Я старалась. Искренне старалась научиться любить вас так, как вы того заслуживаете.

Лорд Мейс кивнул медленно, принимая ответ с достоинством, удивившим меня даже спустя месяцы знакомства с его характером. Что-то мелькнуло в его серых глазах — боль, тщательно спрятанная за многолетней военной выучкой, — и тут же исчезло, уступив место привычной сдержанной твёрдости.

— Ценю честностьь, — сказал он. — Пусть пророчество решит то, что не смогли решить мы сами человеческими средствами.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как к глазам вновь подступают слёзы — на этот раз благодарности за редкое, незаслуженное благородство человека, оказавшегося куда более достойным, чем того требовали обстоятельства нашей помолвки.