Три месяца спустя дворцовые сады готовились к моей свадьбе с той же деловитой пышностью, с какой готовились бы к коронации, — лорд Мейс не поскупился на расходы, а Илсевет, судя по всему, решила сделать церемонию максимально публичной, чтобы ни у кого при дворе не осталось сомнений в законности и стабильности этого союза.

За прошедшее время лорд Мейс проявил себя именно так, как обещал в первую нашу встречу: внимательный, обходительный, неизменно уважающий мои границы, ни разу не позволивший себе ни единого намёка на нетерпение или собственничество. Он приходил на ужины с цветами, интересовался моей работой с искренним, не наигранным любопытством, и однажды даже подарил мне редкое издание карт звёздного неба, привезённое торговцем с континента, — жест настолько трогательный, что я невольно расплакалась прямо у него на глазах, не в силах объяснить истинную причину слёз.

— Я понимаю, что вам тяжело, — сказал он тогда, осторожно коснувшись моей руки. — Не буду делать вид, что не замечаю. Просто хочу, чтобы вы знали: я готов ждать столько, сколько потребуется, чтобы это стало настоящим браком, а не просто удобной политической сделкой.

Его доброта ранила больнее любой грубости — именно потому, что он не заслуживал женщины, чьё сердце безвозвратно принадлежало другому, и я с каждым днём всё острее чувствовала вину за то, что не могла предложить ему взамен ничего, кроме вежливой, тщательно отрепетированной привязанности.

Я гуляла по саду в одиночестве, вдали от суеты портных и распорядителей торжества, пытаясь хоть немного отдышаться от предсвадебной суматохи, когда за живой изгородью услышала знакомые тяжёлые шаги. И вздрогнула от неожиданности.

— Не ожидала увидеть тебя здесь, — сказала я тихо, когда Дариан вышел из-за поворота аллеи. — Разве ты не должен готовиться к отправке на границу?

— Отправка отложена, — сказал он. — Формальности с передачей командования. А ты не должна ли примерять свадебное платье, а не бродить по саду?

— Сбежала на десять минут, — призналась я. — Портниха грозилась заколоть меня булавками насмерть, если я не перестану ёрзать.

Он подошёл ближе, и между нами повисло то самое напряжение, что не исчезало, несмотря на все усилия обоих его игнорировать.

— Ада, — начал он, но договорить не успел — за поворотом аллеи раздались голоса приближающихся придворных, и мы оба, не сговариваясь, отступили за раскидистое дерево, прижавшись к стволу так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке.

Голоса прошли мимо, не заметив нас, но мы не спешили отстраняться друг от друга — настолько близко, что расстояние между нашими губами исчислялось единственным вздохом.

— Мы не должны, — прошептала я, хотя тело уже само тянулось навстречу.

— Не должны, — согласился он, и тем не менее наклонился, целуя меня со всем отчаянием человека, знающего, что времени остаётся катастрофически мало.

Поцелуй длился дольше, чем позволяло благоразумие, — жадный, отчаянный, полный невысказанной боли предстоящей разлуки, — и когда мы наконец отстранились, оба тяжело дышали, точно пробежали не один круг по дворцовому саду.

— Что нам делать? — выдохнула я. — Дариан, я не могу выйти замуж за другого.

— А я не могу отказаться от службы, — тихо ответил он, — и не могу просить тебя разрушить всё, что ты построила, ради жизни в изгнании со мной.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, два человека, загнанных в ловушку собственной честности и чужой политической целесообразности, и ни один из нас не находил выхода из этого положения.

— Мне пора возвращаться, — сказала я наконец, отстраняясь первой, потому что если бы этого не сделала я, не сделал бы никто. — Портниха решит, что меня похитили гончие среди бела дня.

— Ада, — сказал он, удерживая меня за руку на секунду дольше необходимого. — Что бы ни случилось дальше, я не жалею ни об одной секунде тих дней с тобой. Ни о ночи, ни о встрече здесь.

— Я тоже, — сказала я, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Хотя от этого не легче, а тяжелее в тысячу раз.

Я ушла первой, не оборачиваясь, потому что знала: обернувшись, не найду в себе сил уйти вовсе, — и весь обратный путь до дворцовых покоев провела, старательно вытирая слёзы рукавом платья, чтобы портниха не заметила ничего подозрительного в состоянии невесты за месяц до собственной свадьбы.

— Есть идея, — объявил Пискля тем же вечером, когда я, вернувшись домой, рассказала о случившемся в саду Грому и ворону. — Радикальная, рискованная, но идея.

— Слушаю, — сказала я устало, наливая себе чай трясущимися руками.

— Побег, — сказал Пискля просто. — Собрать вещи, уйти из столицы под покровом ночи, начать жизнь заново где-нибудь подальше от дворцовых интриг.

— Гончие найдут меня за два дня, — возразила я. — Ты сам знаешь их методы лучше многих. Особенно теперь, когда я официальное лицо, чьё исчезновение вызовет розыск по всему королевству.

— А если Дариан пойдёт с тобой? — предложил Гром. — Вдвоём, тайно, до границы с соседним королевством...

— И бросить всё, что построила здесь? — перебила я. — Свою должность, репутацию, доверие людей, которые впервые за долгое время поверили? Гром, я не могу просто исчезнуть. И мне не дадут исчезнуть, я буду неудобной личностью для Регентства. Снова прятатья, бегать, скрываться...

Гром замолчал, признавая справедливость возражения, а Пискля мрачно нахохлился на своём насесте.

— Тогда что остаётся? — спросил он тихо.

— Не знаю, — призналась я. — Пробовала сегодня составить собственный гороскоп. Впервые за всё время здесь. Хотела понять хоть что-то о ближайшем будущем, ухватиться за какой угодно знак.

— И что вышло? — спросил Гром с проблеском надежды.

— Ничего, — сказала я горько. — Небо по-прежнему меня не читает. Ни знака, ни намёка, ни единой подсказки. Полная, оглушительная тишина там, где должен быть ответ.

— Может, это тоже своего рода ответ, — тихо заметил Пискля. — Иногда молчание неба означает, что решение должно исходить не свыше, а от тебя самой.

— Прекрасно, — буркнула я. — Спасибо, вселенная, очень помогло. Люблю, когда мне отказывают в консультации даже собственные профессиональные инструменты.

— Могу предложить альтернативный метод гадания, — вставил Пискля с наигранной серьёзностью. — Берём монетку, подбрасываем. Орёл — остаёшься при дворе и выходишь замуж за лорда с флотом. Решка — бежишь с капитаном пограничной службы навстречу неизвестности и, вероятно, голоду в глухом лесу.

— Не самая изысканная методология, — заметил Гром.

Я не нашлась с ответом, чувствуя себя окончательно загнанной в угол собственной судьбой.

Дариан, как я узнала позже от того же вездесущего Пискли, предпринял собственную отчаянную попытку изменить положение — явился к Илсевет с прошением об отставке уже на следующий день после встречи в саду.

— Она отказала, — рассказывал Пискля, устроившись на подоконнике моей лавки с видом информатора, гордого качеством собственных сведений. — Причём отказала весьма решительно. Напомнила ему, что после победы на южной границе он официально считается героем королевства. Человек, спасший целую провинцию от набега, не имеет морального права бросить службу ради личных чувств — таковы, по крайней мере, аргументы Регентши.

— Победа на границе? — переспросила я. — Я ничего не знала об этом.

— Он поскромничал, полагаю, — хмыкнул ворон. — Отразил крупный набег кочевников три месяца назад, удержал перевал ценой личного героизма, если верить официальным реляциям. С тех пор его считают чуть ли не живой легендой при дворе.

— И именно поэтому Илсевет не отпускает его в отставку, — медленно произнесла я. — Живая легенда, отказавшаяся от службы ради романа с замужней женщиной, — катастрофа для репутации короны.

— Именно, — подтвердил Пискля. — К тому же, по слухам, ему тоже нашли невесту. Леди из северного Дома, молодая, влиятельная семья. Свадьба назначена сразу после его возвращения на границу, чтобы, цитирую придворные сплетни, "закрыть вопрос окончательно с обеих сторон".

Я почувствовала, как последняя, едва тлевшая искра надежды угасает окончательно, оставляя после себя лишь холодную, беспросветную определённость: у нас с Дарианом не осталось ни единого разумного выхода из ситуации, которую сами же, пусть неумышленно, но создали собственной неспособностью держать обещанное расстояние.

— Значит, всё, — прошептала я. — Он женится на севере. Я выхожу замуж здесь. И оба будем жить дальше, зная, что где-то там, за сотнями миль, есть человек, с которым... всё могло бы сложиться иначе.

Пискля не нашёл, что ответить, а Гром лишь молча положил тяжёлую ладонь мне на плечо — жест сочувствия, красноречивее любых слов, которые в тот вечер попросту отказывались находиться.

Той ночью я долго лежала без сна, глядя в потолок и прокручивая в голове каждую деталь последних трёх месяцев — вежливую доброту лорда Мейса, отчаянный поцелуй в саду, молчание неба, отказавшегося дать хоть один намёк на выход. Где-то там, на другом конце дворца, наверняка не спал и Дариан, готовясь через несколько дней покинуть столицу навсегда, а я всё пыталась найти в себе силы принять неизбежное так же спокойно, как принимала прежде куда более серьёзные удары судьбы.

Не получалось. Все годы практики — земные консультации, придворные интриги, разоблачение заговоров — не подготовили меня к простой, оглушительной боли необходимости выбирать между честностью перед собой и ответственностью перед всеми остальными.

Под утро, так и не сомкнув глаз, я всё же приняла решение — не радикальное, не героическое, а простое и до отвращения практичное: доиграть эту партию так честно, как только возможно в данных обстоятельствах. Выйти замуж за лорда Мейса, стать ему настоящей женой, насколько это вообще было в моих силах. Позволить Дариану уехать, найти свою собственную жизнь на границе королевства, вдали от постоянного, разъедающего искушения нашей взаимной привязанности.

Решение это далось мне тяжелее любого другого выбора за всю мою жизнь в двух мирах, — но, лёжа в темноте спальни, я цеплялась за одну простую мысль, которая помогала не сорваться в отчаяние окончательно: иногда честность требует не громких признаний и решительных побегов, а тихого, незаметного мужества продолжать жить дальше, даже когда сердце настойчиво требует обратного.