Полгода после расставания Дариан прослужил при дворе — не советником ордена, как прежде, а капитаном личной стражи Совета Домов, должность, дающая ему право находиться в тронном зале на каждом крупном приёме. Я знала об этом назначении из третьих уст, тщательно избегая любых поводов появляться там же, где мог оказаться он, — хотя должность Свидетеля Короны время от времени всё же сталкивала нас в одном крыле дворца, вынуждая обмениваться короткими, вежливыми кивками через весь зал.

В тот вечер избежать столкновения не удалось: годовщина подписания реформы, торжественный приём, обязательное присутствие для нас обоих по долгу службы. Я стояла у колонны, делая вид, что внимательно изучаю содержимое своего бокала, когда знакомый голос произнёс рядом:

— Не ожидал увидеть тебя здесь. В платье. Идёт больше, чем футболка с Меркурием.

— А я не ожидала, что капитан стражи вообще заметит чьё-то платье, — отозвалась я, не оборачиваясь. — Разве вам не положено высматривать угрозы, а не наряды?

— Иногда угроза и наряд совпадают, — сказал Дариан, вставая рядом со мной, и я наконец повернулась, чтобы увидеть его лицо — более уставшее, чем полгода назад, с новой морщиной у переносицы, но глаза те же самые, узнающие меня с той же прежней внимательностью.

— Как твои дела? — спросила я, стараясь звучать светски, хотя сердце уже колотилось предательски быстро.

— Обычно, — сказал он. — Служу, охраняю, докладываю. А твои?

— Тоже обычно, — сказала я. — Толкую, консультирую, изредка спасаю чью-то репутацию.

Мы стояли рядом, глядя на танцующих придворных, и молчание между нами было куда красноречивее любых слов — полгода дистанции не стёрли ровным счётом ничего, лишь придали тоске новую, более зрелую форму.

— Я скучал, — сказал он вдруг, тихо, не глядя на меня.

— Я тоже, — призналась я. — Каждый день.

— Мы приняли правильное решение, — сказал он, и в голосе его прозвучала не уверенность, а скорее заклинание, повторяемое достаточно долго, чтобы в него хотелось поверить.

— Правильное, — согласилась я, — но от этого не менее ужасное.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидела в его глазах то же самое отчаяние, что жило во мне все эти месяцы, — запертое, задавленное чувством долга, но никуда не исчезнувшее.

— Мне пора возвращаться на пост, — сказал он наконец, отступая на шаг. — Береги себя, Ада.

— И ты, — сказала я, глядя, как он уходит через зал, и чувствуя, что этот вечер дался нам обоим куда труднее, чем показывали внешне сдержанные лица.

Он пришёл к моему дому далеко за полночь — я не спала, разбирая старые записи при свече, когда в дверь раздался тихий, узнаваемый стук.

— Не должен был приходить, — сказал он, стоя на пороге под дождём, вымокший до нитки, с лицом человека, окончательно проигравшего битву с собственным благоразумием.

— Не должен, — согласилась я, отступая внутрь, освобождая проход. — Но пришёл.

— Полгода, — сказал он, входя и оставляя за собой мокрые следы на полу. — Полгода я убеждал себя, что расстояние — это забота. Сегодня, увидев тебя в этом платье, понял: расстояние — это просто трусость, которую мы оба назвали благородным словом.

Я не ответила словами. Вместо этого сократила расстояние между нами — то самое, символическое, о котором он говорил, — и он встретил меня на полпути, обнимая крепко, точно боялся, что я растворюсь так же внезапно, как когда-то появилась в его жизни.

Поцелуй в этот раз не был ни случайным, ни осторожным — в нём была вся тоска полугода молчания, все несказанные слова, вся боль решения, которое оба считали правильным и оба ненавидели с равной силой.

Дальнейшее происходило в полутьме, освещённой одной лишь свечой, — медленно, жадно, с отчаянием людей, знающих, что эта ночь может оказаться последней, и потому не желающих упускать ни секунды. Его руки помнили каждый изгиб моего тела так же хорошо, как полгода назад, а моё тело откликалось на его прикосновения с той же готовностью — время между нами будто и не проходило вовсе.

Мы любили друг друга так, как любят люди, прощающиеся навсегда, хотя ни один из нас не произнёс этого вслух, — молча, отчаянно, словно через прикосновения можно было сказать всё то, что язык отказывался озвучивать.

Заснула я в его объятиях, чувствуя тепло его тела и странное, горько-сладкое умиротворение — зная одновременно, что утром всё снова станет сложнее, и не желая думать об этом раньше времени.

Когда я проснулась, его уже не было. Ни записки, ни прощального поцелуя — только смятая подушка рядом и едва уловимый запах можжевельника, тающий в утреннем воздухе.

Я не обиделась. Как раз наоборот — я поняла его лучше, чем любые слова могли бы объяснить: попрощаться означало бы признать окончательность произошедшего, а он, судя по всему, был не готов произнести это вслух так же, как не готова была я сама.

Регентша вызвала меня во дворец уже к полудню — гонец пришёл настолько быстро после моего пробуждения, что я невольно заподозрила: во дворце уже знали о ночном визите раньше, чем я успела высохнуть после слёз.

Илсевет приняла меня в том же скромном кабинете, что и в первый раз, но выражение её лица не предвещало ничего похожего на прежнюю доброжелательность.

— Мне доложили, — сказала она без предисловий, — что капитан Кром провёл ночь в вашем доме.

Я почувствовала, как краска приливает к щекам, но не стала отрицать очевидное.

— Доложили верно, — сказала я тихо.

— Ада, — сказала Илсевет, и в голосе её прозвучала не злость, а нечто более тяжёлое — усталость человека, вынужденного принимать неприятные решения ради общего блага. — Я не желаю вам зла. Ни вам, ни капитану. Но я не могу закрывать глаза на очевидное: вы двое физически не способны сохранять дистанцию, которую сами же признали необходимой полгода назад.

— Мы стараемся, — сказала я слабо, понимая, насколько жалко это звучит после прошлой ночи.

— Стараетесь недостаточно, — отрезала Илсевет. — А ставки слишком высоки, чтобы полагаться на чужие благие намерения. Поэтому я приняла решение.

Сердце у меня оборвалось ещё до того, как она произнесла следующие слова.

— Капитан Кром переводится на дальнюю границу, — сказала Регентша. — Приграничный гарнизон нуждается в опытном командире, а расстояние в две недели пути решит проблему эффективнее любых обещаний с обеих сторон.

— А я? — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— А для вас, — сказала Илсевет, — я нашла достойную партию. Лорд Эдран Мейс, глава Южного Дома, командующий королевским флотом. Богат, влиятелен, с безупречной репутацией. Брак с ним не только решит вопрос вашей независимости раз и навсегда — никто не усомнится в беспристрастности замужней женщины со столь прочным положением, — но и укрепит связи Короны с южными провинциями.

— Вы устраиваете мне брак, — выдохнула я. — И я не могу отказаться.

— Я устраиваю вам брак, — жёстко поправила Илсевет, — потому что вы сами создали ситуацию, требующую решения. И я предлагаю выход, сохраняющий ваше положение, вашу репутацию и стабильность королевства одновременно. Цените это.

Я молчала, чувствуя, как внутри всё разрывается между пониманием логики Илсевет и абсолютным нежеланием следовать этой логике.

— Лорд Мейс ожидает вас сегодня вечером, — добавила Илсевет чуть мягче. — Он в курсе обстоятельств этого брака. Достойный человек, Ада. Дайте ему шанс.

Лорд Эдран Мейс оказался высоким, широкоплечим мужчиной лет сорока, с благородной сединой на висках и манерами человека, привыкшего командовать флотом, но одновременно способного на неожиданную мягкость в частной беседе.

— Я знаю, что этот брак — решение Регентства, а не ваш собственный выбор, — сказал он прямо, когда мы остались одни в саду после формального представления друг другу. — Не буду делать вид, что не осведомлён об обстоятельствах.

— Тогда зачем соглашаться? — спросила я, чувствуя странное облегчение от его прямоты.

— Потому что я видел вас на площади годовщины переворота, — сказал он просто. — Видел женщину, готовую сказать правду ценой собственной безопасности. Такие качества редко встречаются при дворе, готовом на любую ложь ради спокойствия. Я не питаю иллюзий, что вы влюбитесь в меня с первого взгляда, Ада. Но я верю, что из уважения может вырасти нечто настоящее, если дать этому время.

Я не нашлась с ответом, чувствуя себя одновременно тронутой его честностью и раздавленной невозможностью объяснить, что моё сердце давно и безвозвратно принадлежит другому.

— Единственное, о чём прошу, — добавил лорд Мейс, и в голосе его впервые прозвучала твёрдость, за которой угадывался характер, поднявший его до командования целым флотом, — дайте нашему браку настоящий шанс. Я не намерен делить вас с призраком капитана Крома. Если мы поженимся, я буду вам верным и достойным мужем — и ожидаю того же в ответ.

Слова эти прозвучали не угрозой, а честным условием сделки, и я, глядя в его открытое, серьёзное лицо, поняла: винить его не за что. Он оказался пойман в ту же самую ловушку политической целесообразности, что и я сама, — просто с другой стороны доски, где ему досталась роль не жертвы, а честного, достойного человека, пытающегося построить что-то настоящее.

— Я постараюсь, — сказала я тихо.

Дома меня ждали Гром и Пискля, оба с одинаково встревоженными лицами — насколько вообще возможно встревоженное выражение у существа с клювом.

— Слышал новости, — мрачно сказал Гром, едва я переступила порог. — Весь дворец гудит. Капитана Крома переводят на границу через три дня.

— А меня выдают замуж через месяц, — добавила я, падая на стул с ощущением полного опустошения. — Плодотворный день, ничего не скажешь.

Пискля, обычно не упускавший случая для язвительного комментария, на этот раз молчал, лишь мрачно перебирая перья на груди — верный знак того, что ситуация выходила за рамки его привычного репертуара шуток.

— Лорд Мейс, — произнёс он наконец. — Слышал о нём. Порядочный человек, насколько вообще бывают порядочными люди при дворе. Не самый худший вариант из возможных.

— Утешительно, — буркнула я. — "Не самый худший вариант" — именно то, что хочет услышать невеста накануне вынужденной помолвки.

— Могло быть хуже, — философски заметил Гром. — Тебе могли найти в мужья того престарелого лорда с тремя жёнами, что скоропостижно скончались при загадочных обстоятельствах.

— Действительно утешительно, — сказала я с горькой иронией. — Спасибо, что напомнил о существовании варианта похуже.

— Дариан знает? — тихо спросил Пискля.

— Не знаю, — призналась я. — Наверное, уже знает. Дворцовые новости распространяются быстрее лесного пожара.

Мы помолчали, каждый погружённый в собственные невесёлые мысли, пока Гром не поднялся, разминая плечи с решимостью человека, привыкшего искать выход даже из самых безнадёжных ситуаций.

— Что бы ни случилось дальше, — сказал он твёрдо, — мы рядом. Оба. Что бы ты ни решила.

— Спасибо, — выдохнула я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы благодарности впервые за этот тяжёлый день. — Хотя я, признаться, понятия не имею, что вообще можно решить в такой ситуации.

— Тогда для начала, — деловито предложил Пискля, — предлагаю ужин. Трагедии переносятся легче на полный желудок, проверено веками вороньей мудрости.

Несмотря на весь ужас положения, я невольно рассмеялась — слабо, устало, но искренне, — и почувствовала, что хотя бы эта нелепая, преданная компания остаётся неизменной величиной посреди рушащегося мира.