Сознание возвращалось медленно, урывками — будто кто-то по частям складывал разбитую вазу обратно, не до конца уверенный в правильном порядке фрагментов. Сначала — запах: травы, дым, что-то отдалённо знакомое. Потом — звук: тихий, ровный, похожий на дыхание. Потом наконец — свет, пробивающийся сквозь закрытые веки красноватыми пятнами.

— Она приходит в себя, — произнёс голос совсем рядом — хриплый от усталости, но безошибочно узнаваемый.

Я открыла глаза и увидела склонившееся надо мной лицо Дариана — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, но живое и полное такого явного облегчения, что у меня защемило сердце ещё до того, как я успела вспомнить, что вообще произошло.

— Привет, — прохрипела я. Горло дралось так, точно я неделю не пила ничего, кроме песка.

— Привет, — выдохнул он, и в этом коротком слове прозвучало столько всего сразу, что я не рискнула бы перевести это на человеческий язык даже при всём желании.

— Что случилось? — спросила я, пытаясь сесть и тут же падая обратно на подушку от накатившей слабости.

— Ты потеряла сознание на площади, — сказал Дариан, помогая мне устроиться удобнее. — Сразу после того, как круг вспыхнул. Небесное Слово взяло цену за честное толкование, как и предупреждала легенда о прежних беззнаковых душах.

Я нахмурилась, пытаясь вспомнить, о чём вообще шла речь, и обнаружила странную, тревожную пустоту там, где раньше было что-то важное.

— Какую цену? — спросила я медленно.

— Мы не знаем точно, — признался он, и в голосе его прозвучала тревога, которую он явно старался скрыть. — Три дня ты не приходила в себя. Знахарка Грома сказала, что тело здорово, просто разум восстанавливается после чего-то, что она назвала "разрывом связи".

Разрыв связи. Слова эти отозвались во мне странным эхом, и я закрыла глаза, пытаясь нащупать в памяти хоть что-то знакомое из прежней жизни — лицо матери, вкус кофе по утрам, голос диктора в утренних новостях. Пустота молчала в ответ, вежливо, но непреклонно.

— Земля, — прошептала я. — Я не помню... подробностей. Улицы, где жила. Лиц друзей. Помню, что была астрологом, помню общие факты. Но детали...

— Пропали? — тихо спросил Дариан.

— Стёрлись, — поправила я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — не столько от горя, сколько от странного, отстранённого удивления собственной реакцией. — Как будто кто-то аккуратно вырезал целые страницы из книги, оставив только оглавление.

Дариан молчал долго, сжимая мою руку так крепко, точно боялся, что я растворюсь окончательно, если он отпустит хоть на секунду.

— Прости, — сказал он наконец. — Если бы я знал цену заранее, никогда бы не позволил тебе...

— Ты не мог знать, — перебила я. — И даже если бы знал, я всё равно сказала бы правду. Некоторые вещи стоят цены, даже когда цена оказывается выше, чем ты рассчитывал.

Дверь скрипнула, и в комнату влетел Пискля, взъерошенный и явно взволнованный.

— Очнулась! — каркнул он с таким облегчением, что даже привычная ирония в его голосе на секунду дала трещину. — Наконец-то. Ещё немного, и Гром начал бы разговаривать сам с собой от беспокойства, а это, поверь, зрелище не для слабонервных.

— Я не разговаривал сам с собой, — раздался от двери обиженный бас, и в комнату протиснулся сам Гром с подносом еды. — Я разговаривал с котлом.

— Котёл тебе не отвечал, — невозмутимо заметил Пискля.

— Зато слушал внимательнее многих, — парировал Гром, ставя поднос рядом с топчаном. — Ешь, — велел он мне. — Три дня без еды — не лучшая идея, даже для героини, только что спасшей город.

— Спасла город? — переспросила я слабо. — Расскажите подробности, а то у меня в памяти дыра размером с целую площадь.

Дариан и Гром переглянулись, и следующие полчаса ушли на подробный пересказ событий: разоблачение Касселя перед всей площадью, его попытка защититься обвинениями в мой адрес, немедленное расследование, начатое Илсевет прямо на месте, обнаружение доказательств — старых писем, свидетельств бывших членов ордена, которых Зарайя годами собирала втайне на случай, если однажды понадобится именно такое разоблачение.

— Кассель арестован, — сказал Дариан. — Илсевет лично распорядилась о полном расследовании его деятельности за последние двадцать лет. Судя по первым результатам, список его преступлений куда длиннее, чем мы думали.

— А Зарайя?

— Восстановлена в правах, — сказал Гром с явным удовлетворением. — Более того, назначена временной главой Коллегии до выборов постоянного руководства. Первое, что она сделала на новом посту, — объявила о реформе системы толкований. Отныне ни одно официальное толкование не может исходить от одного человека без независимой проверки минимум трёх других Провидцев.

— А Илсевет?

Дариан на секунду замялся, явно подбирая слова.

— Согласилась на создание Совета Домов, — сказал он наконец. — Не отреклась от власти полностью, но согласилась разделить решения с представителями всех крупных семей королевства. Первый шаг к тому, чтобы легитимность больше не зависела от единственного удобного толкования.

— А как именно арестовали Касселя? — спросила я, чувствуя нездоровое любопытство к деталям, которые пропустила без сознания. — Надеюсь, эффектно. С фанфарами и разорванным плащом.

— Плащ действительно пострадал, — оживился Пискля, устраиваясь поудобнее на спинке кровати с видом рассказчика, дорвавшегося наконец до благодарной аудитории. — Он попытался сбежать через толпу, зацепился полой за чей-то лоток с фруктами и рухнул лицом прямо в корзину слив. Стражники подняли его уже с фиолетовыми разводами на щеках, что, признаю, добавило сцене драматизма несколько иного рода, чем он, вероятно, рассчитывал.

— Не могу поверить, что пропустила именно эту часть, — простонала я, невольно улыбнувшись. — Это же лучшее, что случилось за весь день.

— Я специально запомнил каждую подробность, — гордо заявил ворон. — Мысленно уже сочиняю балладу. Рабочее название — "Падение Гордеца в Сливовую Корзину: Эпос в трёх куплетах".

— Достойное увековечивание, — заметил Гром, разливая по кружкам горячий отвар. — Хотя я бы добавил куплет про то, как он потом ещё час отплёвывался от сливовых косточек во время официального допроса. Илсевет с трудом сохраняла серьёзное лицо, мне рассказывали свидетели.

— Значит, справедливость восторжествовала не только морально, но и эстетически, — подытожила я. — Мне нравится мир, в котором злодеев ловят на фруктовых прилавках.

Я слушала, чувствуя, как медленно, по кусочкам восстанавливается картина случившегося — будто мозаика, где недостающие фрагменты заменялись чужими рассказами вместо собственных воспоминаний.

— А ты? — спросила я, глядя на Дариана. — Что с тобой случилось после того, как я потеряла сознание?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах промелькнуло нечто, чему я не сразу подобрала название — смесь облегчения, вины и тревоги, накопившейся за эти три дня ожидания.

— Я нёс тебя с площади на руках через половину города, — сказал он тихо. — Не отходил, пока знахарка не сказала, что жизни ничего не угрожает. Остальное время просто ждал. Плохо получалось.

— Судя по кругам под глазами, — заметила я мягко, — действительно плохо.

— Регентша хочет видеть тебя, как только сможешь ходить, — добавил он, и в голосе его прозвучала настороженность, которую он явно старался скрыть за деловым тоном. — Не для допроса. У неё, кажется, есть какое-то решение на твой счёт.

— Решение? — переспросила я, чувствуя, как внутри неприятно сжимается что-то давно знакомое — предчувствие, что лёгкая часть истории закончилась вместе с арестом Касселя.

— Не знаю подробностей, — признался Дариан. — Она не посвящает советников в такие вещи заранее. Но собрание Совета Домов по этому вопросу назначено через неделю.

Я откинулась на подушку, чувствуя, как радость от рассказа про Касселя понемногу выветривается, уступая место тревожному ожиданию.

Регентша Илсевет приняла меня спустя десять дней — к тому времени я уже могла стоять на ногах достаточно долго, чтобы выдержать официальную аудиенцию, хотя нетвёрдая походка выдавала во мне человека, ещё не до конца оправившегося после случившегося на площади.

Тронный зал выглядел куда скромнее, чем я представляла по описаниям Зарайи, — строгие каменные стены, минимум позолоты, обстановка, больше подходящая штабу военачальника, чем резиденции правительницы. Илсевет сидела не на троне, а за простым рабочим столом, заваленным свитками, и, увидев меня, поднялась навстречу — жест, которого, судя по потрясённому лицу сопровождавшего меня придворного, Регентша не совершала годами.

— Ада Стрельцова, — сказала она, разглядывая меня с прямотой военного, привыкшего оценивать противника или союзника с первого взгляда. — Или мне уже стоит называть вас как-то иначе, раз уж вы фактически спасли моё правление ценой части собственной памяти.

— Ада вполне подойдёт, — сказала я. — Титулы мне никогда не давались, даже на Земле.

Она указала на стул напротив, и я села, чувствуя себя странно маленькой перед этой невысокой, но абсолютно бесстрашной на вид женщиной.

— Я собрала о вас сведения, — сказала Илсевет без предисловий. — Небесное Слово не может прочитать ваше рождение, ваше будущее, ваши намерения. Ни один Провидец, ни один заговорщик, ни один враг короны не в состоянии предсказать ваши действия или манипулировать вами через магию звёзд. Понимаете, что это значит на практике?

— Что я неудобный собеседник для гадалок? — предположила я, хотя внутренний голос уже подсказывал, что шутка сейчас неуместна.

— Это значит, — сказала Илсевет, не поддержав тон, — что вы единственный человек в этом королевстве, чьё слово нельзя подделать через магию, купить через толкование или исказить постфактум удобной трактовкой звёзд. Вы — живое доказательство, что честность возможна вне зависимости от того, что показывает небо.

Я молчала, чувствуя, как масштаб сказанного медленно укладывается в голове.

— Совет Домов, — продолжила она, — по моему настоянию учреждает новую должность. Независимый Свидетель Короны. Человек вне придворных партий, вне Коллегии, вне ордена, чьё присутствие на ключевых церемониях — коронациях, судах, объявлениях наследования — гарантирует, что толкование не подделано в чью-либо пользу. Ваша кандидатура единственная за всю историю королевства, кто в принципе способен занимать эту должность.

— Звучит внушительно, — сказала я осторожно.

— Но вы должны понимать, — сказала Илсевет прямо, — что должность требует полной, доказуемой независимости. Свидетель Короны не может быть связан ни с одной из партий, ни с орденом, ни с двором — иначе доверие к самому институту рассыплется в первую же неделю. Вы должны быть выше подозрений в предвзятости, Ада. Абсолютно, необратимо выше.

Я почувствовала, как что-то внутри меня похолодело, ещё до того, как позволила себе додумать очевидное следствие этих слов до конца.

— Вы имеете в виду, — сказала я медленно, — что моя связь с Дарианом ставит эту независимость под сомнение.

Илсевет посмотрела на меня без злорадства, но и без малейшего снисхождения — взглядом человека, привыкшего называть неудобные вещи их именами.

— Я не указываю вам, с кем быть, — сказала она. — Это не в моей власти, да и не в моих намерениях. Но вы оба, полагаю, достаточно умны, чтобы понимать: пока Дариан Кром сидит в Совете как военный советник ордена, а вы делите с ним крышу, ни один скептик при дворе не поверит в вашу беспристрастность. Решение остаётся за вами.

Она поднялась, давая понять, что аудиенция окончена, и, уже у двери, вдруг добавила чуть мягче, без прежней официальной сухости:

— Я не хочу указывать вам, как жить. Я хочу, чтобы это королевство больше никогда не оказалось на грани войны из-за одного удобного толкования. Вы — гарантия, что этого не случится. Решайте сами, какую цену готовы за это заплатить. Но если вы откажетесь, то должны понимать, что становитесь очень неудобной фигурой.

Выздоровление шло медленно — неделя за неделей я по крупицам восстанавливала силы, а вместе с ними и утраченную часть себя, пусть и не в виде воспоминаний, а в виде новых привычек, нового языка, нового понимания собственного места в мире, который поначалу казался мне лишь чередой опасностей.

Зарайя навещала меня почти каждый день, принося вести о реформах Коллегии и, что немаловажно, свежую выпечку с придворной кухни. Я пристрастилась к ней так сильно, что Гром начал ревниво следить за количеством съеденного мной за раз.

— Не приучай её к дворцовым сладостям, — ворчал он неизменно. — Потом обратно на простую кашу не пересадишь.

— Уже поздно, — невозмутимо отвечала Зарайя, выкладывая на стол очередную порцию пирожных. — Между прочим, я лично распорядилась о создании особого фонда для семей, пострадавших от прежней системы подделанных толкований. Небольшая, но искренняя попытка исправить хотя бы часть причинённого вреда за долгие годы.

Дариана в эти дни я почти не видела — он приходил ненадолго, коротко расспрашивал о самочувствии и снова исчезал по делам Совета, всякий раз находя причину не задерживаться дольше необходимого. Я списывала это на занятость реформой ордена, пока однажды вечером Гром, не выдержав, не проговорился.

— Он с тобой не разговаривал ещё про решение Регентши? — спросил он, ставя передо мной тарелку с ужином и старательно избегая моего взгляда.

— Про Свидетеля Короны? — уточнила я. — Молчит уже неделю.

— Потому что уже всё решил, — тихо сказал Гром, — и боится сказать тебе вслух.

Дариан пришёл в тот же вечер, поздно, когда дом уже затих, и по одному его лицу — собранному, слишком спокойному, той нарочитой ровности, за которой он прятал всё самое болезненное, — я поняла: разговор предстоит именно тот, которого я боялась.

— Ты решил, — сказала я вместо приветствия, садясь напротив него за стол.

— Решил, — подтвердил он, не отводя взгляда, хотя это явно давалось ему с трудом. — Ада, если я останусь рядом с тобой, вся эта должность превратится в фарс ещё до первого заседания Совета. Найдутся десятки желающих напомнить, что Свидетель Короны делит постель с советником ордена. Твоё слово перестанет что-либо значить, а именно твоё слово, по мнению Илсевет, единственное способно удержать это королевство от новой войны.

— А что, если мне плевать на чужое мнение? — спросила я, чувствуя, как голос предательски дрожит, несмотря на все усилия звучать твёрдо.

— Тебе не плевать, — тихо возразил он.

Я молчала долго, глядя на свои руки, лежащие на исцарапанном столе, — руки человека, у которого больше не было ни единого воспоминания о собственном детстве на Земле, зато была вся эта жизнь здесь, начатая заново, буквально с чистого листа.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала я наконец. — Ты прав. Я ненавижу, что ты прав, но ты прав. Я потеряла память о целом мире. Мне нужно построить здесь что-то настоящее, своё, не зависящее ни от кого. И я не смогу сделать это честно, если начну с того, что позволю чувствам решать за меня.

— Ада, — начал он, но я подняла руку, останавливая его.

— Не говори этого, — попросила я тихо. — Пожалуйста. Если ты скажешь это сейчас, мне будет ещё труднее согласиться с тем, что мы оба и так уже понимаем.

Он замолчал, и в этом молчании было больше признания, чем в любых произнесённых вслух словах. Мы оба знали, что чувствовали. Мы оба выбрали не произносить этого вслух — не из трусости, а потому что некоторые слова, будучи сказанными, делают расставание невозможным, а расставание, как ни горько, оказалось единственным честным выбором из всех доступных.

— Я буду скучать, — сказала я, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу — тихие, без всхлипов, просто медленно катящиеся по щекам.

— Я тоже, — сказал он, и голос его впервые за весь разговор дрогнул.

Он поднялся, помедлил у двери — словно раздумывал, не сказать ли что-то ещё, — но в итоге просто коротко кивнул и вышел. Я осталась одна за столом с остывающим ужином и ощущением, что часть меня, только-только начавшая срастаться после потери памяти, снова треснула по новому шву.

Через месяц я переехала в собственный дом у восточных ворот столицы — скромный, но полностью мой, купленный на первое жалованье от новой должности. Пискля перебрался со мной, объявив, что кто-то же должен присматривать за моей эмоциональной стабильностью в отсутствие "прочих заинтересованных лиц", как он деликатно выразился, старательно избегая прямого упоминания имени.

Зарайя заходила часто, Гром — реже, но неизменно приносил гостинцы от общих знакомых, старательно не упоминая, от кого именно. Дариана я не видела вовсе — ни разу за весь этот месяц. Он вычеркнул себя из моей жизни так же аккуратно и решительно, как принял решение об этом расставании.

— Он спрашивает о тебе, — обронил как-то Гром, не глядя на меня, расставляя на полке привезённые книги. — Каждый раз, когда я захожу в казармы. Никогда прямо, но спрашивает.

— Не хочу об этом слышать, — тихо сказала я, хотя внутри всё сжалось от одной мысли, что где-то в этом городе он думает обо мне так же часто, как я думаю о нём.

— Как скажешь, — согласился Гром, не настаивая, и я была благодарна ему за эту редкую деликатность.

Вечерами, оставшись одна в новом, ещё непривычно тихом доме, я иногда доставала из ящика стола первую заработанную здесь медную монету, которую оставила себе на память, — и думала о том, что вселенная, забравшая у меня почти всю прежнюю жизнь, всё же оставила мне кое-что взамен: собственное имя, ставшее наконец значить что-то настоящее, и город, постепенно превращавшийся в дом, пусть и без того единственного человека, рядом с которым это ощущение дома возникло впервые.

Небо за окном темнело медленно, обнажая две луны и созвездие Косы, давно вернувшееся на своё положенное место. Глядя на эти уже привычные звёзды чужого мира, я впервые за долгое время позволила себе просто плакать — без сарказма, без защитных шуток, не пытаясь превратить боль в остроумную реплику для несуществующего блога.

Иногда правда действительно причиняет боль. Даже тогда, когда знаешь, что поступаешь правильно.