Площадь оказалась куда больше, чем я представляла по рассказам Зарайи, — огромное каменное пространство, окружённое трибунами, флагами и толпой, собравшейся с самого утра, чтобы занять места получше. Пахло здесь жареным мясом с уличных лотков, пылью, растоптанной тысячами ног, и странным электрическим напряжением ожидания, которое я, кажется, чувствовала кожей ещё до того, как поняла, откуда оно берётся.

В центре возвышался помост с троном Регентства, задрапированным алой тканью, а рядом с ним — постамент для официального толкования: каменный круг, покрытый вырезанными символами, точь-в-точь как тот, в который я провалилась несколько дней назад, только на порядок величественнее и без единого признака поспешности в исполнении.

— Ты готова? — спросил Дариан, стоя рядом со мной в тени одной из колонн, откуда мы могли наблюдать за площадью, оставаясь при этом незамеченными.

— Нет, — честно призналась я. — Но иду всё равно. Разница между готовностью и решимостью, как я уже говорила, ключевая тема моей прошлой профессии.

Он коротко улыбнулся — той самой улыбкой, что я успела полюбить за последние сутки, — и сжал мою руку.

— Помни план, — сказал он. — Ты идёшь к Касселю первой, изображаешь готовность к сотрудничеству. Я буду рядом, но на расстоянии, готовый вмешаться. Зарайя работает с придворными Провидцами изнутри. Гром держит выход с площади свободным на случай отступления.

— А Пискля?

— Пискля, — раздался знакомый голос сверху, — выполняет самую важную роль во всём плане: следит, чтобы никто из вас не сделал очередной глупости без предварительного консультирования со мной.

Ворон спикировал вниз, устраиваясь на карнизе колонны с видом стратега, отвечающего за судьбы королевства.

— Обнадёживает, — пробормотала я.

— Всегда пожалуйста, — невозмутимо ответил Пискля.

Регентша Илсевет появилась на помосте под звук труб — невысокая, коротко стриженная женщина с седой прядью надо лбом, в военной форме, что смотрелось на удивление уместно среди всей этой пышности. Толпа взревела приветствиями, и я невольно почувствовала укол уважения: было в ней нечто настоящее, чего не хватало напыщенным придворным вокруг, — выправка человека, привыкшего сражаться, а не просто царствовать.

Зарайя стояла среди придворных Провидцев чуть поодаль, в парадном одеянии Коллегии, которое ей самой явно было не по душе — я заметила, как она то и дело поправляла воротник, точно он душил её сильнее обычного. Заметив мой взгляд, она едва заметно кивнула — условный знак, что всё идёт по плану, насколько это вообще было возможно в подобных обстоятельствах.

Гром растворился где-то у выхода с площади, слившись с толпой охраны настолько убедительно, что даже я, зная, где искать, с трудом различала его массивную фигуру среди стражи.

Кассель стоял чуть поодаль от трона, в парадном одеянии Коллегии, и, заметив меня в толпе, коротко кивнул — сигнал, что план, по крайней мере пока, работает.

Я двинулась вперёд, стараясь держать спину прямо и лицо непроницаемым, как учила Зарайя, и с каждым шагом чувствовала, как внутри нарастает знакомое ощущение перед важным выступлением — то самое, что раньше сопровождало каждый прямой эфир, только помноженное на страх смерти вместо страха низких просмотров.

— Ада, — произнёс Кассель, когда я подошла достаточно близко. — Рад видеть тебя в более сговорчивом настроении.

— Обстоятельства меняют мнение, — сказала я, тщательно подбирая слова так, чтобы они звучали правдиво, не будучи при этом ложью в чистом виде — искусство, отточенное годами консультаций. — Три дня раздумий убедили меня, что сопротивление вашему плану менее выгодно, чем участие в нём.

Кассель приподнял бровь, оценивая мои слова с нескрываемым интересом.

— Разумное решение, — сказал он. — Значит, ты готова сделать заявление, которое я подготовил?

— Готова, — сказала я, хотя каждое слово давалось с трудом — словно я произносила собственный смертный приговор. — Хотя хотелось бы взглянуть на текст заранее.

— Разумеется, — сказал Кассель, протягивая мне свиток с тщательно выписанным текстом.

Я развернула его, делая вид, что внимательно читаю, хотя настоящее моё внимание было приковано к толпе за спиной Касселя — туда, где среди зрителей затерялся Дариан, наблюдающий за происходящим с напряжённой готовностью человека, способного сорваться с места в любую секунду.

Текст оказался именно таким, каким я и ожидала: витиеватое подтверждение легитимности Илсевет, приправленное туманными намёками на моё особое положение как знака свыше, благословляющего действующую власть. Ни слова правды. Чистая, отполированная манипуляция под видом священного откровения.

— Впечатляюще, — сказала я, сворачивая свиток обратно. — Особенно та часть, где вы упоминаете некое пророчество о продолжении династической линии через избранных советников ордена.

— Наблюдательность, — сказал Кассель с довольной улыбкой, — одно из твоих несомненных достоинств.

Трубы протрубили снова, объявляя начало официальной церемонии, и я почувствовала, как сердце заколотилось где-то в горле. Момент настал.

Илсевет поднялась с трона, обращаясь к толпе с речью о двадцати годах правления, о процветании, принесённом её реформами, о жертвах, принесённых во имя лучшего будущего — и я, слушая эту речь, ловила себя на мысли, что часть сказанного даже звучала правдой. Не всей правдой, но частью.

— А теперь, — объявила Илсевет, — Коллегия представит официальное толкование Небесного Слова, подтверждающее законность нынешнего порядка.

Все взгляды обратились ко мне. Кассель подтолкнул меня легонько в спину, направляя к каменному кругу в центре площади, и я почувствовала, как ноги вдруг налились свинцом.

Я подошла к кругу, ощущая под ногами гладкий, отполированный тысячами предыдущих церемоний камень, и подняла взгляд на толпу — тысячи лиц, обращённых ко мне с разной степенью любопытства, скептицизма или искренней веры в происходящее.

— Начинай, — тихо велел Кассель, стоявший достаточно близко, чтобы прошептать это одними губами.

Я развернула свиток с заготовленным текстом, посмотрела на первые строчки лжи, изящно упакованной в поэтические обороты, — и, к собственному изумлению, почувствовала не страх, а странное, почти освобождающее спокойствие.

— Граждане Астериона, — начала я, и голос мой разнёсся над площадью благодаря какому-то хитрому акустическому устройству, вплетённому в саму архитектуру помоста. — Меня зовут Ада. Три дня назад я провалилась в этот мир через ритуал, устроенный не Регентством и не Коллегией, а простыми отчаявшимися людьми.

Кассель за моей спиной резко напрягся, но я, не оборачиваясь, продолжила:

— Мне дали текст, который я должна была прочитать вам сейчас. Красивые слова о благословении небес, о законности власти, о пророчестве продолжения линии через удобных советников. Каждое слово в этом тексте — ложь, тщательно отполированная годами придворной практики.

По толпе прокатился гул — смесь удивления, тревоги и нарастающего любопытства. Илсевет на троне подалась вперёд, лицо её застыло в напряжённом внимании. Кассель шагнул было ко мне, но остановился, явно не рискуя устраивать сцену перед тысячами свидетелей.

— Я не знаю точно, кто я такая для вашего неба, — продолжила я, чувствуя, как голос крепнет с каждым словом. — Не знаю, законна ли власть Регентши по древним правилам крови, или права ли история о зверствах прежней династии. Не знаю, и не буду делать вид, что знаю, ради удобства тех, кто пытается мной манипулировать.

— Что она делает? — услышала я яростный шёпот Касселя где-то сбоку.

— То единственное, — раздался вдруг громкий, уверенный голос Дариана, вышедшего из толпы прямо к подножию помоста, — что она умеет лучше всего: говорит правду, даже когда это неудобно.

Толпа расступилась перед ним, и я почувствовала прилив благодарности такой силы, что на глаза навернулись слёзы.

— Небесное Слово, — продолжила я, обращаясь теперь не к своему тексту, а прямо к собравшимся, — не работает через подделки и красивые формулировки. Я не собираюсь давать вам пророчество, которое кто-то написал заранее в своих интересах. Вместо этого я скажу вам правду о том, что вижу: город на грани новой гражданской войны, разожжённой людьми, использующими веру в звёзды как оружие в личных играх за власть.

Кассель наконец не выдержал.

— Она лжёт! — выкрикнул он, обращаясь к толпе. — Чужестранка, подкупленная врагами короны!

— Тогда докажите это, — парировала я, поворачиваясь к нему лицом перед всей площадью. — Докажите с помощью настоящего, честного чтения, а не через свиток, который вы сами написали заранее.

По толпе снова прокатился гул, на этот раз более тревожный. Илсевет медленно поднялась с трона, и лицо её выражало смесь ярости и растущего, неохотного любопытства.

— Кассель, — произнесла она холодно, — объясни, о каком свитке идёт речь.

— Ваше Регентство, — начал он, но голос его впервые за всё время нашего знакомства прозвучал неуверенно, — это простая формальность, стандартный текст для подобных церемоний...

— Стандартный текст, — перебила я, — который включает намёки на будущее преемничество через удобных советников Коллегии. Довольно специфичная формальность, вам не кажется?

Илсевет перевела взгляд с меня на Касселя, и в этом взгляде читалось нечто, заставившее его сделать невольный шаг назад.

— Покажи мне свиток, — потребовала она.

Я протянула документ, и в наступившей тишине — той особой, звенящей тишине, что бывает только перед бурей, — Илсевет развернула его, пробегая глазами по строчкам с всё нарастающим гневом на лице.

— Это не мой текст, — сказала она наконец, поднимая взгляд на Касселя. — Я не заказывала никаких намёков на преемничество через советников Коллегии. Я просила простое подтверждение легитимности, ничего сверх этого.

— Ваше Регентство, — начал Кассель, но голос его дрожал сильнее прежнего, — недопонимание переводчиков, возможно...

— Двадцать лет вы служите Коллегии, — перебила Илсевет ледяным тоном. — Недопонимания в текстах такой важности не случаются по вине переводчиков.

Толпа за нашими спинами гудела всё громче, и я почувствовала, как атмосфера на площади меняется — от праздничного ожидания к чему-то куда более напряжённому, почти взрывоопасному.

— Позвольте мне закончить, — сказала я, обращаясь одновременно к Илсевет и к толпе. — Раз уж вы хотите настоящего толкования, я дам его. Не то, что написал Кассель. Настоящее.

— Не смей, — прошипел Кассель, хватая меня за запястье с силой, удивительной для человека его сложения.

Дариан оказался рядом мгновенно, отрывая его руку от моего запястья одним резким, отработанным движением.

— Отпусти её, — сказал он тихо, с той опасной ровностью в голосе, что предвещала настоящую бурю. — Или объясни всей площади, почему Верховный Дознаватель Коллегии применяет силу против безоружной женщины на глазах у собственной Регентши.

Пискля, круживший над площадью всё это время, издал резкий, пронзительный крик и спикировал вниз, приземляясь прямо на плечо Касселя с видом существа, окончательно решившего внести собственный вклад в разоблачение.

Кассель отступил, лицо его исказилось от бессильной ярости, а я, воспользовавшись секундной паузой, шагнула к каменному кругу в центре площади.

Круг под ногами отозвался лёгкой вибрацией, точно узнавая моё прикосновение, и серебристые трещины, которые я привыкла видеть в ночном небе, вдруг проступили прямо на камне у меня под ногами — тонкие и яркие, как будто невидимая рука начала вычерчивать узор прямо сейчас.

— Я не знаю всех правил вашего неба, — сказала я громко, чувствуя, как голос дрожит от напряжения, но не позволяя себе замолчать. — Но я знаю одно: настоящее толкование не может звучать удобно только для одной стороны. Если оно звучит удобно — значит, кто-то его исказил.

Круг под ногами вспыхнул ярче, и я почувствовала, как по всему телу прокатилась волна странного, электрического тепла. Ощущение было такое, точно сама земля затаила дыхание в ожидании моих следующих слов.

— Вот моё честное толкование, — продолжила я, чувствуя, как каждое слово даётся всё труднее — его будто вытягивали из самой глубины существа. — Этот город стоит на грани войны не из-за древней крови и не из-за древних грехов. Он стоит на грани войны из-за людей, которые предпочитают удобную ложь неудобной правде. Из-за тех, кто продаёт толкования звёзд тому, кто платит больше. Настоящая опасность для трона — не я и не моё случайное появление. Настоящая опасность — Кассель, использующий орден и Коллегию как инструмент личной власти уже которое десятилетие.

По площади прокатился взрыв голосов — шок, недоверие, где-то в задних рядах кто-то выкрикнул проклятие, а кто-то другой, наоборот, одобрительный возглас. Свет от круга под моими ногами становился всё ярче, а внутри меня разгоралось незнакомое прежде ощущение — будто вся сила произнесённой вслух правды искала выход, требуя дополнительной цены за произнесение.

— Ада, — услышала я тревожный голос Дариана где-то сбоку, — что происходит?

— Не знаю, — выдохнула я, чувствуя, как колени слабеют. — Кажется, Небесное Слово решило, что я наконец сказала достаточно правды, чтобы заплатить за неё по полной цене.

Свет вспыхнул ослепительно белым, поглощая всю площадь разом, и последнее, что я услышала перед тем, как сознание начало ускользать, — крик Дариана, зовущего меня по имени с той отчаянной, обнажённой нежностью, которую он до сих пор так тщательно скрывал от всего мира.