Зарайя нашла нас сама — на третий день, под вечер, когда мы уже почти отчаялись получить о ней хоть какие-то вести. Гром впустил её в дом с мечом наготове, пока не разглядел в темноте знакомое лицо — побелевшее и осунувшееся до неузнаваемости. Придворную предсказательницу, что предупреждала нас на рассвете несколько дней назад, было почти не узнать.

— Отпустили, — выдохнула она, падая на скамью без сил. — Через два дня допросов отпустили. Ничего не нашли. Я ничего не сказала.

Пискля, до этого дремавший на балке, слетел вниз с явным намерением высказаться, оценив состояние гостьи с профессиональным вниманием.

— Побрякушек не хватает, — заметил он, критически оглядывая Зарайю. — Не меньше трёх слоёв, я считал. У тебя сейчас едва ли половина обычного звона.

— Отобрали при обыске, — слабо усмехнулась Зарайя. — Сказали, что звон мешает сосредоточиться на допросе. Не представляешь, чего мне стоило смириться с тишиной.

— Печальная история, — невозмутимо заметил Гром, ставя перед ней миску похлёбки. — Особенно трагично звучит на фоне того, что вообще-то тебя чуть не казнили за государственную измену.

— Приоритеты, — пожала плечами Зарайя, принимаясь за еду с жадностью человека, не евшего два дня. — У каждого свои.

— Как тебе это удалось? — спросила я, наливая ей воды из кувшина.

— Я тридцать лет учусь говорить неправду с честным лицом, — сказала Зарайя, и в её слабой улыбке впервые промелькнуло что-то похожее на гордость за собственное ремесло. — Хоть какая-то польза от жизни, потраченной на подделку толкований.

Дариан присел напротив неё, лицо его было напряжённым.

— Что тебя спрашивали?

— Про подвал. Про круг. Про тебя, — Зарайя кивнула в мою сторону. — Илсевет уверена, что аномалия появилась не случайно. Спрашивала, кто организовал ритуал, кто ещё замешан.

— И ты молчала обо всех нас, — тихо сказала я.

— Молчала, — подтвердила Зарайя, и голос её дрогнул. — Хотя, признаюсь честно, было очень соблазнительно сдать хотя бы Касселя. Особенно после того, что я вспомнила, пока сидела в той камере, разглядывая трещину на потолке и считая часы. Вернее, не вспомнила, а решила рассказать вам.

Она замолчала, комкая в руках край платка, и я почувствовала, как воздух в комнате будто загустел от предчувствия чего-то важного.

— Про что ты говоришь? — осторожно спросил Дариан.

Зарайя подняла на него взгляд, полный застарелой, годами копившейся вины.

— Ту ночь, — сказала она. — Ту, когда убили девушку, которую ты защищал. Я тогда была не самой известной Провидицей, только начинала при дворе. И я слышала разговор — случайно, через приоткрытую дверь. Кассель говорил с кем-то из людей Илсевет. Про местоположение. Про плату.

Комната замерла. Гром перестал греметь посудой. Пискля, до этого дремавший на балке, резко встрепенулся.

— Ты знала, — сказал Дариан очень тихо, тем самым тоном, от которого у меня по спине пробежал холодок. — Знала все эти годы и молчала.

— Дариан, — выдохнула Зарайя, и в голосе её звучала боль, копившаяся, судя по всему, дольше, чем я могла себе вообразить. — Я боялась. Кассель уже тогда был влиятельным человеком в ордене. Кто бы поверил слову перепуганной провидицы против слова уважаемого протектора?

— Ты могла сказать позже. Годы спустя.

— Могла, — согласилась Зарайя, и слёзы наконец покатились по её щекам, оставляя дорожки в пудре, которой она, по придворной привычке, пользовалась даже в бегах. — Но чем дольше молчишь, тем страшнее заговорить. Молчание обрастает собственным весом, Дариан. Ты не представляешь, как трудно признаться в трусости через годы.

Дариан отвернулся, сжимая и разжимая кулаки, и я видела: внутри него сейчас бушует буря, с которой он изо всех сил пытается справиться в одиночку, как справлялся, судя по всему, со всем на свете последние годы.

— Кассель, — сказал он наконец, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-то из нас. — Всё это время. Человек, которого я считал соратником по общему делу.

— Он не просто предал орден тогда, — тихо добавила Зарайя. — Он и потом продолжал. Каждый заговор последних двадцати лет, каждая интрига против Регентства — я подозреваю, за всем этим тем или иным образом стоял именно он. Не ради восстановления справедливости. Ради власти лично для себя.

— Зачем ты рассказываешь это сейчас? — спросила я. — После стольких лет молчания?

Зарайя посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом — тем самым, каким смотрела в подвале в нашу первую встречу.

— Потому что ты, — сказала она, — единственный человек, которого я видела за все эти годы, готовый говорить правду вслух, даже когда это опасно. Глядя на тебя, я поняла: больше не могу оправдывать собственное молчание страхом. Страх — не оправдание. Просто причина.

Слова эти отозвались во мне странным, почти физическим эхом — будто кто-то произнёс вслух формулу, которую я сама годами носила внутри, не решаясь озвучить даже себе самой.

— Значит, — медленно произнесла я, — Кассель организовал засаду на Дариана и Грома не только чтобы преподать урок ордену. Он делал это годами. Убирал неудобных людей, пока не остался единственной силой, способной решать, кто достоин трона.

— Именно, — подтвердила Зарайя. — И если он получит контроль над тобой, Ада, — над твоим даром, над твоим положением беззнаковой чужестранки, — вся эта многолетняя стратегия наконец принесёт плоды. Марионетка на троне под его полным контролем, и никто не сможет доказать обратное, потому что формально всё будет выглядеть законно.

Пискля, до этого молча слушавший с балки, каркнул с непривычной, почти мрачной серьёзностью:

— Годовщина переворота через два дня. Если у Касселя есть план, он приведёт его в исполнение именно тогда. Публичное событие, все глаза города прикованы к площади. Идеальные декорации для государственного переворота под видом законной передачи власти.

— К тому же, — добавила Зарайя, — в этот день Солнце входит в дом Короны — так у нас называют седьмой сектор небесного круга, отвечающий за законную власть и публичные клятвы. Любое объявление, сделанное в этот момент, обретает дополнительный вес в глазах суеверной знати. Кассель наверняка это учитывает.

— У нас дома тоже есть подобная логика, — заметила я. — Свадьбы стараются играть на растущую луну, инаугурации назначают на удачные, по мнению астрологов, даты. Разница лишь в том, что у вас это, кажется, реально работает, а не просто красивая традиция для соцсетей.

— Работает достаточно, чтобы люди в это верили, — сухо заметил Дариан. — На практике разницы часто нет вовсе.

Я мысленно взяла на карандаш эту фразу — отличная цитата для несуществующего блога, что-то вроде "местный житель раскрывает секрет успешной магии: не важно, работает ли она, важно, чтобы верили". Жаль, некому это опубликовать.

— Тогда у нас есть два дня, чтобы этому помешать, — сказал Дариан твёрдо, впервые за разговор подняв взгляд.

— Два дня, — повторила я, — чтобы разоблачить человека, двадцать лет успешно скрывавшего собственную роль в убийстве, заговоре и, вероятно, ещё десятке преступлений, о которых мы даже не подозреваем. Прекрасно. Совершенно реалистичный план.

— У тебя есть идея получше? — спросил Дариан.

Я задумалась, машинально теребя рукав позаимствованного плаща, и вдруг поймала себя на мысли, которая показалась мне одновременно безумной и до странности логичной.

— А что, если, — медленно начала я, — мы дадим Касселю именно то, чего он хочет? Позволим ему думать, что план сработал.

— Поясни, — потребовал Дариан, нахмурившись.

— Кассель ждёт от меня согласия на его условия, — сказала я, чувствуя, как мысль обретает форму по ходу собственных слов. — Марионетка, готовая говорить то, что скажут. Что, если я притворюсь именно такой марионеткой? Дам ему уверенность, что победил, — а на самой годовщине, перед всем городом, скажу совсем не то, что он ожидает услышать.

Гром присвистнул, покачав головой.

— Рискованно, — сказал он. — Если Кассель заподозрит обман раньше времени, тебя устранят до того, как ты успеешь открыть рот на площади.

— Рискованно, — согласилась я. — Но у меня есть определённый опыт в искусстве убедительно изображать то, чем на самом деле не являюсь. Как выяснилось, это моя профессия.

Дариан посмотрел на меня долгим взглядом, в котором смешались тревога и что-то похожее на невольное, тщательно скрываемое восхищение.

— Это может стоить тебе жизни, — сказал он тихо.

— Многое в последние дни могло стоить мне жизни, — парировала я. — Разница лишь в том, что на этот раз я сама выбираю условия игры, а не подстраиваюсь под чужие правила.

Зарайя, до этого молча наблюдавшая за нашим разговором, вдруг заговорила снова, и голос её звучал твёрже, чем прежде:

— Я помогу, — сказала она. — Мне нужно перестать быть женщиной, которая всю жизнь давала людям то, что они хотели услышать, вместо правды. Пора начать заново, пока не стало слишком поздно.

— Спасибо, — тихо сказала я, чувствуя, как к глазам подступают неожиданные слёзы благодарности.

— Не благодари раньше времени, — сказала Зарайя с призраком прежней иронии. — Спасение мира редко обходится без пары седых волос сверх обычного количества. У меня их и так предостаточно.

Пискля каркнул что-то одобрительное, слетая с балки на плечо к Зарайе — неожиданный, почти нежный жест для существа, обычно предпочитавшего сарказм проявлениям тепла.

— Значит, план такой, — подытожил Дариан. — Ада притворяется послушной марионеткой. Зарайя помогает изнутри Коллегии. Гром обеспечивает охрану на площади. Пискля следит за передвижениями Касселя с воздуха.

— А что делать мне лично? — деловито уточнил Пискля. — Кроме слежки. У меня, между прочим, богатый опыт диверсионной деятельности. Одна украденная запонка чего стоит.

— Летай и смотри, — твёрдо сказал Дариан. — Без самодеятельности.

— Скучно, — вздохнул ворон, — но приму к сведению. Хотя если подвернётся удачная возможность стащить что-нибудь ценное лично у Касселя в процессе слежки, не могу гарантировать полное отсутствие энтузиазма.

— Пискля, — предупреждающе сказала Зарайя.

— Молчу-молчу, — каркнул он с деланой обидой. — Хотя, признаться, немного разочарован в этой команде. Ни капли авантюризма.

— У нас с тобой явно разные представления об уровне уже имеющегося авантюризма, — заметила я, вспоминая последние несколько дней собственной жизни. — Одного государственного заговора на неделю мне, честно говоря, вполне хватает.

— А ты? — спросила я, поворачиваясь к Дариану.

— Я, — сказал он, и в голосе его прозвучала мрачная решимость, — разберусь с самим Кассельем лично. У меня к нему накопилось достаточно личных счетов, чтобы заняться этим без чужой помощи.

— Личная месть — плохой советчик в стратегии, — заметила я, невольно вспоминая собственные годы консультаций разбитых сердец, где месть неизменно оказывалась худшим из возможных решений.

— Знаю, — сказал он тихо. — Но иногда справедливость и месть настолько переплетаются, что различить их удаётся только задним числом.

— Звучит как оправдание человека, уже решившего сделать глупость, — заметила я, скрещивая руки на груди.

— Звучит как план человека, — парировал он, — которому не нужны советы от специалиста по расставаниям с бывшими клиентами.

— Ого, — сказала я, приподняв бровь. — Кто-то сегодня решил проявить остроумие. Больно, между прочим. Прямо в профессиональную гордость.

— Учусь у лучших, — буркнул он, но уголок его рта дрогнул — едва заметно, но я уже давно научилась замечать эти микроскопические сдвиги в его непроницаемом обычно лице.

Гром, наблюдавший за этим обменом репликами с нескрываемым интересом, многозначительно кашлянул.

— Раз уж вы двое закончили обмениваться колкостями, — сказал он, — может, обсудим детали чуть конкретнее? Например, как именно Ада собирается изображать покорность?

— Актёрское мастерство, — сказала я уверенно. — У меня богатый опыт изображать перед клиентами уверенность, которой на самом деле не испытываю. Разница лишь в масштабе аудитории и ставках.

— А если он проверит тебя на прочность? — спросил Дариан. — Кассель не дурак. Он способен заметить фальшь.

— Тогда я буду убедительнее, чем обычно, — сказала я, стараясь звучать увереннее, чем ощущала себя внутри. — Если получилось убедить скептически настроенную клиентку инвестировать половину зарплаты в криптовалюту на основании положения Марса, уж как-нибудь справлюсь с одним самовлюблённым интриганом.

Зарайя, слушавшая разговор с явным интересом, вдруг подала голос, и в нём прозвучала непривычная для неё твёрдость:

— Я могу подготовить тебя к встрече, — предложила она. — Расскажу, как Кассель ведёт переговоры, какие вопросы задаёт, на что обращает внимание в первую очередь.

— Буду благодарна, — искренне сказала я.

Я не стала спорить дальше, хотя внутри всё сжалось от предчувствия: план, который мы только что составили, требовал от каждого из нас куда больше, чем простой храбрости. Он требовал доверия — того самого доверия, которое между мной и Дарианом всё ещё оставалось хрупким, треснувшим после случайного поцелуя и ещё более случайного отказа.

Но сейчас, глядя на решительные лица собравшихся вокруг стола — раскаявшуюся предсказательницу, суеверного великана, циничного ворона и мужчину, чья суровость скрывала куда больше боли, чем он готов был признать вслух, — я почувствовала нечто, чему не находила подходящего слова ни на одном из двух известных мне языков. Не уверенность. Скорее, решимость действовать вопреки её отсутствию.

Ночью, когда все разошлись по своим углам дома готовиться ко сну, я ещё долго лежала без сна, разглядывая через щель в ставнях полоску неба с уже привычными двумя лунами. Коса, восходившая не по расписанию, теперь стояла выше, чётче — сама вселенная как будто торопила события к развязке.

Интересно, подумала я, что сказал бы обо всём этом мой земной гороскоп на сегодня, если бы я всё ещё вела блог, а не пряталась от государственного заговора в чужом мире. "Благоприятный день для решительных действий, но избегайте излишней самоуверенности в общении с влиятельными фигурами". Что-то в этом духе, наверное. Забавно, как быстро привычные формулировки теряют смысл, когда влиятельная фигура действительно способна тебя убить.

За стеной послышались тихие шаги — кто-то ещё не спал. Я прислушалась и узнала характерную поступь Дариана, мерившего шагами соседнюю комнату взад и вперёд, как делал, судя по всему, всякий раз, когда мысли не давали покоя. Часть меня хотела выйти, заговорить, спросить, о чём он думает. Другая часть, более осторожная, помнившая вчерашний отказ, предпочла остаться под одеялом и просто слушать эти шаги, пока сон наконец не сморил меня где-то на границе между тревогой и надеждой.