Он подошёл бесшумно. Я почувствовала, как воздух вокруг сгустился, наполнился напряжением и теплом его близости.

— Не убегай, — низким голосом произнёс Горыныч.

Будто против воли, я медленно развернулась. Мой взгляд скользнул по его лицу и опустился на голый стан. Он будто был вырублен из старого дуба и обожжен вольными ветрами. Глубокие шрамы, оставленные соперниками, покрывали широкую грудь.

Следы от когтей кого-то невообразимо огромного, глубокие вмятины от наконечников стрел, длинные рубцы от мечей, которым, должно быть, сотни лет. Это следы от бесконечных войн, которые он вёл… один.

Мой взгляд задержался на особенно страшном рубце, рассекшем грудь. Нахмурившись, я отвела глаза в сторону, чувствуя, как жар разливается по щекам.

Змей заметил мой беглый, полный жалости осмотр. Уголки его губ дрогнули, но он промолчал. Горыныч посмотрел на клубок, который я прижимала к груди.

— Яга не поскупилась, — вымолвил он, — хороший подарок. Мало того что путь покажет, так ещё и весточку передать может. Если что.

— Мне пора, — тихо, но твёрдо сказала я, — няня ждёт. Переживает.

Змей помолчал, глядя куда-то мимо меня.

— И я буду переживать, — наконец выдохнул он. — Мы можем ещё встретиться?

Я опустила глаза, чувствуя, как в груди всё сжимается в тугой, болезненный ком, и молчала.

— Ладно, не томись, — тихо рассмеялся Горыныч. — Судьба — хитрая лиса. Сама всё устроит как надо. Надо только довериться ей. Или нет?

Я лишь еле заметно кивнула, продолжая смотреть на траву у своих ног.

Он сделал шаг ближе. Теперь я чувствовала его тепло всем телом.

— Позволь на прощание… — Змей запнулся, что для него было странно. — Могу я тебя поцеловать? Хоть в щёку.

Я воззрилась на него.

— Раньше ты не спрашивал, — удивилась я.

— Раньше ты была моей женой, — произнёс Горыныч. — А теперь нет. Нас же развели… Теперь ты вольная девица, и я должен спрашивать.

— Должен, — согласилась я, потупив взор.

— И что ты мне скажешь? — поинтересовался Змей.

— Не надо меня целовать, — выдохнула я.

Горыныч молча отступил на шаг.

— Иди… — с грустью сказал он.

Я повернулась и разжала руки. Клубок упал на зелёную траву, подпрыгнул раз, другой и покатился к лесной тропе, оставляя за собой серебристую нить, которая таяла в воздухе, едва появившись.

Расправив плечи, я сделала шаг, потом второй… Впиваясь глазами в прыгающий по траве клубок, я последовала за ним. Самое трудное, это было не обернуться. Ведь я всё ещё чувствовала на себе взгляд Горыныча.

Тропа петляла, уводила в чащу, где солнечные лучи пробивались редкими нитями. Клубочек катился не останавливаясь. Я старалась не отставать.

Лес понемногу менялся, вековые сосны и ели уступали место молодым берёзкам, затем ивам, склонившимся над узкой, но быстрой речушкой. Клубок перекатился по бревну, служившему мостиком, и остановился, будто ожидая меня.

Я перешла по скользкому брёвнышку, стараясь не смотреть на бурлящую воду. Клубок подпрыгнул и покатился дальше.

И вот… между деревьями начали мелькать крыши домов. Запахло дымом и свежим хлебом. Моё сердце ёкнуло и забилось чаще.

Родная деревня.

Я вышла на околицу со стороны старой мельницы. Было тихо. Куры копошились в пыли у домов. Из открытого окна доносилась плаксивая колыбельная.

Я наклонилась и подхватила клубочек.

— Дальше я дорогу знаю, — произнесла я улыбнувшись.

Расправив плечи, пошла по знакомой улице, высматривая свой дом и не обращая внимание на перешептывания.

— Васька-то жива…

— Гляди-ка, вернулась…

— Яга её отпустила?

— А Ванька-то другую невесту нашёл…

— Ух, Марфа узнает…

Подойдя к отчему дому, толкнула калитку. Она скрипнула, и тут же распахнулась дверь в доме. На пороге, заслонив собой тёплый свет из горницы, возник знакомый, сухонький силуэт.

— Няня! — прокричала я.

— Василисушка?.. Роднулечка моя! — её голос сорвался на шёпот, она замерла, вцепившись в косяк.

— Я, нянюшка! — откликнулась я.

Я кинулась к ней и прижала старушку к себе. От неё пахло печёным хлебом и сладким отваром.

— Василиса… Пойдём в дом… — вымолвила она всхлипывая.

— Угу, — закивала я, утирая выступившие слёзы.

Мы вошли в дом, и няня начала суетиться, бегая от стола к печи, хлопотать, роняя ухваты.

Умывшись, я села на лавку у стола, когда она принесла миску дымящихся щей и положила душистый ломоть хлеба. И только когда я съела первую ложку, она присела напротив.

— Ну, рассказывай, — тихо попросила она.

И я ей почти всё поведала.

Про ярмарку, про Акакия, про Баюна, про Гордея, про Ягу, про Кощея и про волшебный клубочек.

Имя Змея Горыныча не стала упоминать. Лишь сказала, что от его клейма избавилась.

Нянюшка слушала не перебивая. Кивала иногда. Её глаза то расширялись от ужаса, то щурилась.

Она вздыхала, крестилась и едва слышно бормотала:

— Ох, батюшки… Ох, матушки…

И, когда я замолчала, она проговорила:

— Давай-ка иди спать, Василисушка. Всё плохое позади… Ты дома…

Кивнув, соглашаясь, я легла на широкую лавку, приставленную к окну, и провалилась в глубокий сон.

Пробудил меня резкий, грубый толчок в плечо. Что-то плотное, пахнущее пылью и плесенью, натянулось на голову. Я вскрикнула, но крик глухо утонул в мешковине. Чьи-то сильные руки схватили меня, и я ощутила, как верёвка больно впилась в запястье, а потом и в щиколотки.

Над самым ухом я услышала мужской шепот:

— Не дёргайся.

Меня подняли, перекинули через плечо, как куль с мукой, и вынесли из избы.